она знала, что все её считают отстраненной. что для всех она образец хладнокровия и равнодушия, которым награждался каждый, не принадлежащий её семье. но её холод хранил в себе скрытый огонь, готовый обрушиться своей неумолимостью на любого, кто хоть как-то угрожал им. она никогда не прощала, помня каждую обиду нанесенную роду таргариену или ей самой. драконы все помнят. драконы никого не прощают.

она знала, что тот, кого она любит станет её мужем. ей не нужно было подвергать это решение сомнению или пытаться перед кем-то оспорить. все всё знали за долго до того, как стали взрослыми. потому что все сказки в детстве сводились к силе драконов. к тому, что последователем рода должен быть от крови дракона. править домом должен прямой потомок таргариенов. и эйгон с висеньей с самого детства были обречены обручены. они были о б я з а н ы помнить о будущем. и висенья с холодным упрямством старалась быть достойной. висенья знала, что вместе с браком на неё лягут новые обязанности правления замком. может от этого она так остервенело упражнялась каждый день, не уступая ни в чем брату — она всегда и во всем должна быть для него опорой. быть той, кто всегда встанет на его сторону, не спрашивая и не сомневаясь.

она знала, она помнила о долге рода. ей было тяжело думать, что на какое-то время придется отложить меч в сторону. стать осторожной и осмотрительной. слова всегда навевавшие на неё скуку. ей было тошно представлять себя за каким-нибудь рукоделием, в то время, как её тело все больше перестает быть подвластным ей. она с холодной отстраненностью размышляла как долго она сможет летать на драконе, пока это перестанет быть безопасно? или эйгон сразу запретит ей садится на спину вхагар? что ей останется из её привычных, р у т и н н ы х, вещей? разве что больше времени будет на изучение трав и их свойств, как она давно собиралась. плох тот, кто не может помочь на раненым на поле боя: унять боль или навсегда избавить от неё, подарив мирную смерть.

висенья была уверена, что первым у неё будет сын.

винсенью никогда не терзали сомнения. она была драконом, а драконам не пристало сомневаться. в приказах. в судьбе. в семье. девушка была слишком слепа, чтобы увидеть, что на самом деле скрывается под совместными полетами рейнис и эйгона, под всеми их улыбками и обменов взглядами. ей самой хотелось дурачиться рядом с сестрой, но все шутки которые знала девушка совсем не подходили для рейнис, ненавидящей боевую подготовку и все с ней связанное. закатанные глаза и скучающий вид висенья представляла каждый раз, стоило ей попытаться развеселить сестру в ответ. размышления о сестре всегда вызывали у висеньи светлую улыбку. ведь младшие сёстры для того и существуют, чтобы их баловали. вот и эйгон с висеньей этим и занимались..

висенье было легко поверить в это.
она л ю б и л а их.
она ведь с т а р ш а я.

старшая. старшая. старшая. ей так часто это напоминали, что это стало своеобразным титулом. судьбой. роком. опора для эйгона. будущая мать их детей. мудрая правительница в отсутствии супруга. всегда помнящая свое место и свою роль. роль старшей. висенье было не п о з в о л и т е л ь н о быть беспечной. она всегда должна была думать о каждом последующем шаге, слове, действии. она никогда не имела права на чувства истинные. она училась прятать их, скрывать от посторонних глаз. и только в долгие ночи у костра, с эйгоном по другую сторону пламени, висенья могла отпустить жесткие поводья самоконтроля. чуть-чуть ослабить хватку, рассмеяться громко, с жаром обсуждать прошедшие дни. это было ее островом спокойствия, когда она от всей души верила, что это будет у них всегда и никто не посмеет это отнять. и искры, летящие в чёрный бархат неба.

конечно, иногда она подшучивала над сестрой, которую едва ли можно было застать в вечернем лагере, распивающую вино прямо из фляги. висенью забавлял сморщенный носик, когда одежда младшей пропитывалась запахом дыма. запах, который висенья обожала, как и запах выделанной кожи и ночной свежести леса. иногда девушка даже вставала ночью и долго стояла на опушке, вглядываюсь, вслушиваясь в тишину. ей казалось, что эта тишина наполняет ее доверху, без остатка, вытесняя тревоги и грусть. ночной лес обнимал ее сердце, затаивался в самой глубине фиалковых глаз, а висенья могла выстоять перед любой трудностью. первобытная, неприручённая тьма убаюкивала воительницу в своих объятиях. все думали, что висенья сильная и бесстрастная. а она просто хранила свои тайны закутанные в цвета ночи.

она знала все возможные церемонии и правила. по одному лишь поклону могла определить степень искренности обратившегося. даже тот факт, что она всегда будет в тени брата не мешало ей — как раз из тени лучше видны человеческие пороки. и даже будучи первой по рождению, девушка знала, что она всегда будет второй, пока этот мир не изменится. пока мужчины не признают мудрость, дарованную женщинам с рождения. дева, мать, старуха. в какой-то из книг висенья прочитала, что как сезоны сменяют друг друга, так и женский лик являют себя в разных формах. но девушка мало верила этим книгам — в них женский удел не был связан с мечом и огнем. даже усмехается, читая про священность женской крови — последний раз, когда она опустила щит слишком низко пришлось очень долго отплевываться от крови из разбитой губы. с т а р ш а я. никто не пытался её жалеть. никто не давал ей и малейшей поблажки. она должна быть сильной и преданной дому таргариен. ставить их семью превыше всего. даже самой себя. а о том, что её слегка подташнивает от страха каждый раз, когда напоминают какой она должна быть, висенья не говорила даже эйгону.

— что? — не верит своим ушам, переспрашивает оторопев, сдерживая порыв сорваться с места и бежать. бежать в покои эйгона чтобы узнать что это лишь злая шутка рейнис. бежать по горной тропе, отталкиваться от каменный выступы, чтобы обнять вхагар и дать волю чувствам. бежать по лестницам замка, сквозь переходы, наверх, наверх, к смотровой башне над морем, чтобы нырнуть с высоты в рокочущее море и остаться жить под водой. но висенья не может позволить себе ничего из этого. по крайней мере не сейчас, не здесь. улыбается недоверчиво, чуть поворачивает голову, чтобы снова кинуть взгляд на ткани для платьев, чтобы найти подтверждение всему сказанному. — когда? — слов как на зло не находится, остается только и выдавливать из себя тупые, бестелесные вопросы, пытаясь ухватиться хоть за что-то. хоть за какую-то соломинку реальности в водовороте абсурда или новой шутки сестры.

аня знала, что петербург ее не ждет с распростертыми объятиями, но то, что он не ждал ее вообще было неприятно — она честно стояла в очереди за остывшими обмылками того, что называли супом и корочкой черного хлеба, которым и голуби побрезгуют. ей приходилось бродить по бесконечности улиц и мостов пытаясь найти если не постоянную работу, то хотя бы какую-то работу в принципе, способную принести хоть сколько-то копеек. и когда ей на глаза попадается бумажка о прослушивании (чернила подмокли и не понятно для чего) аня сразу же вызнает у прохожих как попасть в район коломны, и натянув поглубже шапку от пронизывающего ветра направляется в ту сторону. зима все тянулась и тянулась, завывая ночами в трубах и узких проулках северным ветром с залива и выхолаживая каменные коридоры бывших конюшен императорской семьи. аня считала что в этом что-то ироничное, что-то отдающее издевкой — вряд ли царские скакуны знали что такое холод и голод, в отличии от людей вынужденных теперь ночевать в пустых стойлах.

волнуется ли аня заходя в полутемный холл полузаброшенного театра? да, однозначно. но и не может отделаться от мысли, что хотя бы несколько часов она проведет в относительном тепле — ночлежка-конюшня открывалась только в восемь и чем себя занимали люди совсем не касалось тех, кто каждый день в восемь утра будил едва успевших задремать людей. после пробуждения у них был час, чтобы позавтракать и приготовить себя к новому дню на морозных улицах города. в целом-то и завтрак назвать завтраком — это как набитый соломой тюк назвать мягчайшей периной, ведь разве способны утолить вечно сосущий голод крепкий черный чай с сахаром и два ржаных хлеба, смазанных настолько тонким слоем масла, что его вкус скорее угадывался благодаря богатому воображению ани.

в так называемой гримерке сигаретный дым дешевого табака висит такой плотной стеной, что приходится помахать у себя перед лицом, прежде, чем она заходит и улыбнувшись представляется всем обращенным к ней глазам: - я — аня, — делает взмах рукой, но понимает, что интерес к ней уже утрачен и каждая из девушек озабочена собственной судьбой и успехом. и в этот момент ей становится понятно, что она уже проиграла — каждая из них отличалась какой-то особой красотой, которой непременно должна была обладать потерянная княжна [аня подслушала для чего прослушивания в самой гримерке] и явно подготовились к этому выступлению... но аня задерживает дыхание, когда крадет чью-то поношенную шубку и выходит на сцену, заодно выдыхая дым сигареты, которую даже не успела затушить. — бабуля, это я — анастасия, — она сбрасывает поношенный мех, представляясь в чьем-то украденном платьице и видя разочарование на лице обоих мужчин сидящих в зале выкладывает свой главный козырь, зная, что шанс и так уже упущен. — а еще ты мне подарила это, — вытаскивает из-под плотной ткани золотой кулончик украденный у насти, которым она хвасталась, что сама украла у царевны. они обе мечтали, что продадут его и купят себе квартирку рядом с невским проспектом и будут каждый вечер ходить туда на прогулку [ане почти не стыдно за украденную мечту]

В углу тёмного коридора, где факелы горели тускло, отбрасывая дрожащие тени на стены, Амикус склонился над ней — светловолосой слизеринкой с безупречно ровной осанкой и чуть нервным блеском в глазах. Она прижималась к нему спиной к холодному камню, пальцы судорожно цеплялись за лацканы его мантии, словно он был единственной опорой во всём Хогвартсе. Он наклонился ближе, чувствуя её прерывистое дыхание на губах, и поцеловал — не с нежностью, не с желанием, а с холодным расчётом.

Её губы были мягкими, послушными, она тихо вздохнула, когда он провёл рукой по её талии, как будто мечтала, чтобы этот момент стал началом чего-то большего. Он же лишь скользил по поверхности — глазами, прикосновениями, как змей, проверяющий почву перед броском. Всё это было театром, репетицией не ради неё. Ради той, кто должна увидеть.

Он почти чувствовал взгляд Алекто ещё до того, как она появилась. Это всегда так — между ними словно натянута тонкая невидимая нить: стоит одному сделать шаг, другой чувствует колебание. И когда он, не отрываясь от поцелуя, уловил краем глаза тень у входа в коридор, губы его изогнулись в лёгкой, хищной усмешке.

Он знал, что она смотрит. Знал, что в её голове вспыхнет ярость, густая, как кровь на снегу.

Поцелуй закончился так же внезапно, как начался. Он отступил на шаг, оставив девчонку ошеломлённой и румяной, с дрожащими ресницами, словно она пережила нечто великое. Но его интерес к ней угас мгновенно. Она была не более чем спичкой — нужна только искра, чтобы разжечь пламя в другом месте.

Позже, сидя практически в самом конце Слизеринского стола, он наблюдал за Алекто в Большом зале. Как она смеётся чуть громче обычного, как склоняется к своим приятелям, нарочито не глядя в его сторону. Каждый её взмах рукой, каждый откинутый назад локон — это вызов. Молчаливое «мне всё равно», в которое не верил ни один её жест.

Он чувствовал это кожей — злость, ревность, колкую, как изморозь по утрам на чёрном озере. И в этом ощущении было что-то тёплое. Удовлетворяющее. Она злится, потому что он посмел. Потому что внутри — она считает его своим.

Когда он вошёл в старый класс, пропахший пылью и шкурками старых магических существ, и увидел её — напряжённую, с блестящими от ярости глазами, — у него внутри что-то дрогнуло. Она не бросилась с проклятиями. Нет. Она стояла, как перед битвой, стиснув палочку в белых пальцах, словно собираясь обрушить бурю.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Между ними сокращалось расстояние, воздух становился плотнее.

— А ты ревнуешь, — произнёс он негромко, без вопроса, почти лениво, но в глазах плясал мрачный, узнающий огонь.

Она не ответила. И не нужно было. В её взгляде горело всё: ненависть, собственничество, то странное, порочное переплетение, которое тянулось между ними с детства.

Он подошёл почти вплотную, наклонился, так что их лбы почти соприкоснулись.

— Никто не поцелует меня так, как ты, — прошептал он, и в этом не было ни шутки, ни вызова. Только тихая, пугающая уверенность.

Пенелопа Фезерингтон не спешила выходить из такси, хотя машина давно остановилась у главного входа поместья Обри Холл. Воздух был прохладным, но в нём уже ощущался аромат хвои и лёгкий дымок от горящих где-то внутри каминов. Всё вокруг словно пропиталось ожиданием праздника: дорожки, укрытые тонким слоем инея, блестели в зимнем солнце, а ветки деревьев, обрамлявшие фасад поместья, были украшены лентами и гирляндами из еловых веток, будто обещая уют и тепло внутри. Пенелопа сидела, кутаясь в тёплую куртку, её руки чуть дрожали, но она не торопилась прерывать этот момент раздумий.

Она вызвалась приехать раньше, когда Элоиза, едва слушая, рассказывала, как много дел предстоит перед Рождеством. Остальные были заняты предпраздничной суетой, а у Пенелопы не было ни срочных дел, ни желания оставаться в Лондоне. Там её ждала пустота — токсичность её собственной семьи и бесконечные намёки на то, что быть незамужней в её возрасте просто непростительно. Недавний разрыв с Альфредом Деблингом только усилил ощущение одиночества. И хотя она знала, что этот роман был обречён с самого начала, расставание оставило в душе неприятный осадок.

Переступив порог поместья, Пенелопа почувствовала, как тепло каминов окутывает её, отгоняя зимнюю стужу. Холл встретил её знакомым уютом: тёмные панели на стенах были украшены зимними венками, а вдоль перил главной лестницы тянулась гирлянда из зелени, местами переплетённая с золотыми лентами. Персонал мелькнул где-то в коридоре, оставив её в одиночестве. Дом был пуст, тих, но это было почти идеально. Она сняла куртку, почувствовала запахи древесного дыма и пряностей, и поднялась наверх.

В своей комнате, той самой, которую ей неизменно выделяли во всех её взрослых визитах, Пенелопа ощутила странное спокойствие. Комната была небольшой, но уютной: мягкие ковры приглушали шаги, а свет из окна падал на кремовые обои с тонким золотистым узором. На тумбочке стояла ваза с засушенными цветами — вероятно, кто-то добавил этот штрих, чтобы сделать пространство ещё теплее. Пенелопа опустилась на край кровати, проводя пальцами по вышитому покрывалу, и позволила себе немного расслабиться.

Мысли о Бриджертонах пришли, как это часто бывало в Обри Холле. Она вспомнила, как они с Элоизой убегали от гувернантки, чтобы пробраться на кухню за тёплыми пирожками, или как Грегори однажды напугал их всех, выбежав из-за угла с окрашенной «кровью» рубашкой. Но чаще всего её мысли возвращались к Колину. Его смеющиеся глаза, лёгкость, с которой он смотрел на жизнь, и манера говорить так, будто каждое слово могло быть превращено в шутку. Он всегда был рядом, всегда такой близкий, но в то же время казался таким недосягаемым.

Она встала, подошла к окну. Во дворе на ветке дуба висела гирлянда с омелой, легко покачиваясь на ветру. Пенелопа позволила себе на мгновение закрыть глаза и представить, как это могло бы быть. Она видит себя под этой веткой, а рядом стоит Колин. Он улыбается своей фирменной лукавой улыбкой, а затем, будто невзначай, наклоняется ближе, отчего её сердце казалось бы пропускает удар. В тот момент весь мир исчезает: только его тепло, его голос, тихо шепчущий её имя, и прикосновение его губ. Это было глупо, она знала это. Но сердце сжалось от щемящей сладости, и Пенелопа отогнала образ, прежде чем он успел сделать её слишком уязвимой.

Её мечты всегда были слишком яркими, слишком недостижимыми. Но, несмотря на это, Обри Холл был местом, где она могла позволить себе мечтать. И в этой тишине, пока дом ещё не ожил гомоном Бриджертонов, Пенелопа позволила себе поверить, пусть ненадолго, что будущее может подарить ей нечто большее. Пока она не услышала как газует машина, отъезжая от дома, хотя её такси должно было уже давно уехать и что дёргает её выйти из комнаты, оставив вещи и вернуться к перилам лестницы, чтобы увидеть внизу холл первого этажа, но тот кто там находится является наименее ожидаемой персоной.
— Колин, — срывается его имя с её губ и она практически не моргая смотрит на него сверху вниз, не торопясь подходить к лестнице, чтобы спуститься, будто бы там перед ней мираж, игра воображения или вообще чудная ловушка.

белым жемчугом вышито ее платье, вызывает восторг и шепотки у собравшихся, а ей просто хочется засмеяться — когда-то она собиралась жемчуг чтобы расшить все платье жемчугом, а не только корсаж и элеметны юбки. ныряльщики людей храбры, но беззащитны там, под толщей воды, в темноте древних скал и морских чудовищь. порой улла просыпалась среди ночи, в своих снах слыша чужие молитвы, перебиываемые далекими песнями, которые дарили улле ее голос обратно. во сне держась за руки с сигне она пела и пела, с улыбкой глядя на вырастающие лабиринты из длинных водорослей или расцветающие палипы на острых углах кораллов. на счастье улле редко снились кошмары и ей не приходилось проживать весь ужас, обрушившийся на нее вместе с предательством лучшей подруги, вместе с невозможностью вернуться домой.

когда ее представляют очередному правителю улла прикладывает все усилия, что бы сохранить лицо. ну конечно же! хельга... имя, когда-то значившее на языке сильдройр «священная». в душе снова готова заливисто смеяться над этой иронией, над этим выбором. священная.. святая... ведьма. ведьма, именно так зочут ее рыбаки, когда она ныряет в бушующее море с самой высокой скалы, а потом выныривает, держа в руках свою новую морские находки: перламутровая раковина, яркий коралл, горсть монет или еще один подарок моря, подарок дома, в который ей никогда не вернуться. и она может нырять сколько угодно, но простое человеческое тело нуждается в воздухе и страдает от давления пучины, заставляя ее из раза в раз возвращаться на берег, к нагретому пески и полированным камням, разбивающих прибой.

теперь уже улла почти привыкла к человеческой жизни и почти не скучала по темной морской глубине, все еще звавшей ее далекими песнями народа, который — на самом деле — никогда не был ее народом. думать о всех годах презрения и пренебрежения больно, но необходимо — так получалось легче примириться с своим новым положением, новым окружением, новым привычкам. голоса чаек все еще резали тонкий слух сильдройр — они были свободны лететь над синевой неба и нырять в золото рассветного солнца. улла помнила как они всегда соревновалась с другими чтобы коснуться зеркала воды, выталкивая себя из воды выше, делая жадный вдох, словно только он и мог их спасти. спасти ее.

сейчас она думает, что если бы не брат, то она скорее всего она бы утопилась, желая хотя бы так вернуться в море, в родную пучину, к тихому шепоту камней, ворочаемых далекими волнами и невидимыми течениями. боль внутри нее никогда не проходит, а тоска заставляет возвращаться на берег снова и снова, отказываясь уезжать куда-то далеко от запаха соли и водорослей. и от песен жен рыбаков... песни полные глухой боли, стоящей на берегу женщины и всматривающейся в горизонт, ожидая, когда покажется знакомые очертания. песни про радость от большого улова и пережитого шторма. эти песни нравились многим сильдройр и раньше они частно прятались среди камней гавани, желая послушать о чем поют женщины в этот раз. у них была своя магия, о которой те даже не подозревали.

улла вежливо кланяется, пока длится церемониальная часть, но после смотрит вопросительно на александра: — зачем мы тут? какое этому королю дело кто я и откуда я? — покинув простоную залу тут же спрашивает девушка и откидывает волосы за плечи — так она делала всегда, готовясь к конфликту или ссоре. — почему хельга? — не выдерживает, выдает терзавший вопрос, ответ на который лежал на поверхности. но не хочет слишком долго думать о правителях — ее это совсем не касается, ведь она живет свою тихую, почти скромную, жизнь на берегу моря и по ночам слышит как поют сильдройры, зазывая моряков мимо спасительно гавани с ее ярким маяком. улла слышит их песни, знает какую магию они творят, но не может пропеть и слова — из ее рта вырывается только воронье каркание, смешенное с рокотом шторма. она больше не может заставить водоросли танцевать, а ракушки хлопать створками в новом ритме песни.

у рейниры раньше никогда не было подруги, хоть матушке присылали юных дев со всего королевства, но ни с кем у наследницы не выходило завязать даже приятельских отношений: все девочки были слишком тихими, услужливыми, где-то даже боязливыми. королева пыталась объяснить своей дочери, что именно так должна себя вести будущая к о р о л е в а вестероса, а не сбегать в драконье логово с самого утра, являясь обратно только к ужину, насквозь воняя драконьим логовом. в такие моменты рейнира хотела закричать "а вот алиссенте было все равно!", только вот леди алерия была не единственной женщиной, знавших о проделках двух девочек и рейнире приходится молча кивать, утыкаясь в тарелку, грезя о том дне, когда она слетает в старомест и все будет, как она захочет. когда она станет королевой, то обязательно вернет подругу в королевскую гавань, чтобы снова гулять с ней под руку по замку или мечтать о будущем, сидя в тишине чар-древа. а еще чтобы никогда не выходить замуж!

рейнира ждет алисенту с минуты, как отец сказал что хайтауэры возвращаются в столицу, чтобы отто снова смог стать десницей короля. почти год прошел с того момента на лугу, когда алиссента вдруг оказалась так близко, а ее глаза — так прекрасны, но девочка до сих пор помнила и мягкое касание ветра, трель птиц в далеком лесу и то, как в какой-то момент они встретились глазами и... отрада королевства мечтательно улыбается, помня, какими мягкими и теплыми были губы подруги. дальше она помнить не хотела — ведь с тех пор ей всегда помогает раздеваться служанка, чьи руки не такие проворные, а голос не такой чарующий. а еще с служанками нельзя примерять бесчисленное количество украшений, которые так любила рейнира! бесчисленные кольца, мощные ожерелья, пояса отделанные драгоценными камнями, золотые кольца для волос и прочие драгоценности, привезенные из всех уголков мира для нее и других таргариенов прошлого...

рейнира мечтала, что однажды они вместе с алиссентой поднимутся в небо, что однажды сиракс будет достаточно сильной, чтобы унести двоих. о, как же принцессе хотелось поделиться с п о д р у г о й своим миром, где солнце бьет в глаза, путает волосы, а холодный воздух заставляет щеки гореть ярким  румянцем. невольно улыбается своим мыслям, но поймав строгий взгляд леди эйммы снова становится серьезной — ей пришлось пообещать матушке, что никаких больше выходок, способных опозорить и дискредитировать себя. весь год принцесса покорно сидела рядом с родителями, с трудом выдерживая долгие церемониалы и мысленно обещая себе отменить и их, когда она наконец-то займет место на троне!

но с тех пор, как отец объявил о возвращении хайтауэров рейнира каждый день поднимается в небо с самым рассветом, чтобы долетев до горького моста оглядеть тракт и не увидев долгожданных знамен разочарованно поворачивать обратно к королевской гавани. потом день наполняется придворной суетой и, хочет она того или нет, тяжелым книгам с историей вестероса в компании мейстера, как и монотонным бубнежем септы, пока та рассказывает принцессе о семерых и важности веры. только наследнице престола все это скучно и она слушает в пол уха, цепляясь только за самые важные детали, которые непременно потом будет спрашивать леди эймма.

сегодня утром она увидела их и никогда еще так быстро не возвращалась в королевствую гавань. потом носилки бесконечно долго петляли по улицам, пока наконец-то замок не навис своей громадой. рейнира спешит и когда никто не видит — бежит по коридорам в сторону родительских покоев, но тут же приглаживает волосы и выравнивает дыхание, стоит кому-то появиться ей навстречу. она видела знамена и кареты на подъезде к королевской гавани! ей хочется вбежать в покои матери, делиться своей радостью, прыгая по ее кровати, но... но вдруг она радуется зря и алиссента осталась в староместе, вместе с братом? вдруг леди эймма запретит им общаться, снова вспоминая прошлое? нет, рейнире надо вести себя сдержанно, по крайней мере сейчас. - отец, матушка, хайтауэры скоро прибудут, я летала на сиракс и видела их кареты. — целует в щеку сначала одного родителя, затем другого и замирает на месте, ожидая то ли похвалы, то ли дальнейших распоряжений. и они последовали — переодеться во что-то приличное и не воняющее, соответствующее ее статусу.

и вот они стоят на последней ступеньке ведущей во дворец лестницы, наблюдая сверху, как многочисленные рыцари наполняют двор, сопровождая тяжелую карету хайтауэров. рейнира ловит себя на том, что почти не дышит, крепко сжимая пальцы, сцепленные спереди, от того волнения, что испытывала. а если алиссента не приедет? а если алиссента забыла ее? а если алиссента больше не хочет быть ее подругой? но вот двери открываются и сначала выходит слуга, затем за год постаревший отто, а следом... принцесса щипает себя на ладонь, кусает щеку изнутри, чтобы убедиться в правдивости происходящего.

алиссента.

ее алиссента.

легкая улыбка растягивает губы отрады королевства, когда она наконец-то дождалась прибывших наверху лестницы, она принимает поклоны и старается не прыгать от счастья, которое — оказывается — так близко! хочется скорее схватить за руки, обнять что есть силы, рассказать все, что произошло в столице за год, но сдерживает собственный порыв, просто облегченно выдыхая все свои страхи. — рейнира! — окликает король визерис задержавшуюся дочь, вынуждая ту покинуть ступени выполнив свой долг гостеприимства. ловит искру раздражение, но не смеет перечить. по крайней мере не сейчас. — леди алиссент сегодня будет прислуживать чашницей у стола. как и ты. — не вопрос, не просьба, а прямой приказ визериса, которым она не может пренебречь. ничего, у нее есть завтра, в котором они будут завтракать лимонным тортом и свежей клубникой, что так любила алиссента.

любит ли до сих пор?