Пенелопа Бриджертон сидела в кабинете Энтони, чувствуя, как напряжение, словно невидимые цепи, стягивает её плечи. Просторная комната, наполненная запахом дерева и кожаных переплётов, казалась ей сейчас странно враждебной. Часы на каминной полке громко отбивали время, напоминая, что с каждой секундой момент разговора становится всё ближе.

Энтони был человеком, которого невозможно недооценивать. Пенелопа всегда восхищалась его преданностью семье и чувством долга, но сейчас это обострённое чувство ответственности было её врагом. Он знает. Разумеется, он знает. Как глава семейства Бриджертонов, Энтони не мог остаться в стороне, когда правда о Леди Уислдаун всплыла на поверхность.
Энтони и Кейт вернулись из Индии. Пенелопа знала, что это путешествие, наполненное новыми впечатлениями, сделало их союз ещё крепче. Но это не отменяло того, что предстоящий разговор с Энтони пугал её.

Её взгляд скользил по кабинету. Большой письменный стол Энтони, на котором бумаги лежали в аккуратной стопке, выглядел почти символом его характера: всё под контролем, всё подчинено правилам. Пенелопа вдруг ощутила странный контраст между этой комнатой и её собственным, куда более хаотичным внутренним миром. Она не из тех, кто привыкла подчиняться. Именно поэтому она начала писать в образе Леди Уислдаун — чтобы её голос был услышан, даже если её саму никто не замечал.

Она вспомнила момент, когда Колин впервые узнал её секрет. Её муж, её партнёр, её опора… Пенелопа боялась, что его доверие будет разрушено навсегда. Колин, помимо шока, был долгое время обижен на неё, но даже несмотря на это, он встал на её сторону. Он решил защищать её, когда Крессида пыталась её шантажировать, и поддержал её, когда она решилась рассказать всем правду.
Энтони же, вероятно, не будет столь милосердным. Для него честь семьи и её репутация всегда стояли на первом месте. Она боялась разговора с виконтом, потому что он, пусть и изменился с появлением Кейт в его жизни, всё ещё оставался излишне вспыльчивым.
Тем не менее, она находила утешение в том, что её признание уже было принято обществом. Даже королева, узнав правду, выразила восхищение её острым умом и способностью находить истину там, где другие её не видели. Её колонка теперь выходила под её именем, и вместо насмешек она получила признание. Семья Бриджертонов, хотя и была шокирована, не отвернулась от неё.

Шаги за дверью привлекли её внимание. Кто-то подошёл к кабинету, и Пенелопа затаила дыхание. Это он. Настало время защитить своё право на голос, своё право быть услышанной. Она выпрямила спину, готовая встретить Энтони с достоинством. Она знала, что разговор будет трудным, но Пенелопа Бриджертон никогда не отступала перед трудностями.

Пенелопа глубоко вздохнула, пытаясь успокоить нервы. Внутри неё бушевал вихрь эмоций, но она знала, что слабость сейчас — это не вариант. Она вспомнила, как много раз наблюдала за тем, как Энтони решал семейные дела: его голос всегда звучал твёрдо, решения были чёткими, а его взгляд не оставлял места для возражений. Именно этот Энтони сейчас ожидал её за дверью. Но Пенелопа была готова. Она больше не та девушка, которая тихо сидела в уголке бального зала, боясь привлечь к себе внимание. Леди Уислдаун сделала её сильнее.

Она снова вспомнила Колина. Его поддержка была для неё бесценна, особенно в те моменты, когда она сомневалась в правильности своего пути. — — Ты не одна, никто не смеет шантажировать мою жену!, — сказал он ей тогда, когда Крессида пыталась вынудить её заплатить за своё молчание. Эти слова до сих пор отзывались в её душе теплом. Пенелопа знала, что её муж будет рядом, что бы ни случилось. И даже если разговор с Энтони обернётся бурей, она сможет пережить это, потому что за её спиной стоял Кол, пусть в этот момент метафорически.

Она посмотрела на дверь. С другой стороны, без сомнения, Энтони готовился к тому, чтобы задать ей множество вопросов. Возможно, его гнев был оправдан, но Пенелопа решила, что не позволит ему подавить её своим авторитетом. Она не чувствовала вины за то, что делала, — только гордость за то, что её слова нашли отклик в сердцах людей и она смогла помочь многим невинным за которых никто бы не вступился.

Когда дверь начала медленно открываться, Пенелопа выпрямилась ещё больше. Она понимала, что этот разговор изменит многое, но её голос, её правда уже принадлежали миру. И никакой гнев Энтони не сможет это изменить.

Пенелопа Бриджертон сидела в кабинете Энтони, чувствуя, как напряжение, словно невидимые цепи, стягивает её плечи. Просторная комната, наполненная запахом дерева и кожаных переплётов, казалась ей сейчас странно враждебной. Часы на каминной полке громко отбивали время, напоминая, что с каждой секундой момент разговора становится всё ближе.

Энтони был человеком, которого невозможно недооценивать. Пенелопа всегда восхищалась его преданностью семье и чувством долга, но сейчас это обострённое чувство ответственности было её врагом. Он знает. Разумеется, он знает. Как глава семейства Бриджертонов, Энтони не мог остаться в стороне, когда правда о Леди Уислдаун всплыла на поверхность.
Энтони и Кейт вернулись из Индии. Пенелопа знала, что это путешествие, наполненное новыми впечатлениями, сделало их союз ещё крепче. Но это не отменяло того, что предстоящий разговор с Энтони пугал её.

Её взгляд скользил по кабинету. Большой письменный стол Энтони, на котором бумаги лежали в аккуратной стопке, выглядел почти символом его характера: всё под контролем, всё подчинено правилам. Пенелопа вдруг ощутила странный контраст между этой комнатой и её собственным, куда более хаотичным внутренним миром. Она не из тех, кто привыкла подчиняться. Именно поэтому она начала писать в образе Леди Уислдаун — чтобы её голос был услышан, даже если её саму никто не замечал.

Она вспомнила момент, когда Колин впервые узнал её секрет. Её муж, её партнёр, её опора… Пенелопа боялась, что его доверие будет разрушено навсегда. Колин, помимо шока, был долгое время обижен на неё, но даже несмотря на это, он встал на её сторону. Он решил защищать её, когда Крессида пыталась её шантажировать, и поддержал её, когда она решилась рассказать всем правду.
Энтони же, вероятно, не будет столь милосердным. Для него честь семьи и её репутация всегда стояли на первом месте. Она боялась разговора с виконтом, потому что он, пусть и изменился с появлением Кейт в его жизни, всё ещё оставался излишне вспыльчивым.
Тем не менее, она находила утешение в том, что её признание уже было принято обществом. Даже королева, узнав правду, выразила восхищение её острым умом и способностью находить истину там, где другие её не видели. Её колонка теперь выходила под её именем, и вместо насмешек она получила признание. Семья Бриджертонов, хотя и была шокирована, не отвернулась от неё.

Шаги за дверью привлекли её внимание. Кто-то подошёл к кабинету, и Пенелопа затаила дыхание. Это он. Настало время защитить своё право на голос, своё право быть услышанной. Она выпрямила спину, готовая встретить Энтони с достоинством. Она знала, что разговор будет трудным, но Пенелопа Бриджертон никогда не отступала перед трудностями.

Пенелопа глубоко вздохнула, пытаясь успокоить нервы. Внутри неё бушевал вихрь эмоций, но она знала, что слабость сейчас — это не вариант. Она вспомнила, как много раз наблюдала за тем, как Энтони решал семейные дела: его голос всегда звучал твёрдо, решения были чёткими, а его взгляд не оставлял места для возражений. Именно этот Энтони сейчас ожидал её за дверью. Но Пенелопа была готова. Она больше не та девушка, которая тихо сидела в уголке бального зала, боясь привлечь к себе внимание. Леди Уислдаун сделала её сильнее.

Она снова вспомнила Колина. Его поддержка была для неё бесценна, особенно в те моменты, когда она сомневалась в правильности своего пути. — — Ты не одна, никто не смеет шантажировать мою жену!, — сказал он ей тогда, когда Крессида пыталась вынудить её заплатить за своё молчание. Эти слова до сих пор отзывались в её душе теплом. Пенелопа знала, что её муж будет рядом, что бы ни случилось. И даже если разговор с Энтони обернётся бурей, она сможет пережить это, потому что за её спиной стоял Кол, пусть в этот момент метафорически.

Она посмотрела на дверь. С другой стороны, без сомнения, Энтони готовился к тому, чтобы задать ей множество вопросов. Возможно, его гнев был оправдан, но Пенелопа решила, что не позволит ему подавить её своим авторитетом. Она не чувствовала вины за то, что делала, — только гордость за то, что её слова нашли отклик в сердцах людей и она смогла помочь многим невинным за которых никто бы не вступился.

Когда дверь начала медленно открываться, Пенелопа выпрямилась ещё больше. Она понимала, что этот разговор изменит многое, но её голос, её правда уже принадлежали миру. И никакой гнев Энтони не сможет это изменить.

Пенелопа Бриджертон сидела в кабинете Энтони, чувствуя, как напряжение, словно невидимые цепи, стягивает её плечи. Просторная комната, наполненная запахом дерева и кожаных переплётов, казалась ей сейчас странно враждебной. Часы на каминной полке громко отбивали время, напоминая, что с каждой секундой момент разговора становится всё ближе.

Энтони был человеком, которого невозможно недооценивать. Пенелопа всегда восхищалась его преданностью семье и чувством долга, но сейчас это обострённое чувство ответственности было её врагом. Он знает. Разумеется, он знает. Как глава семейства Бриджертонов, Энтони не мог остаться в стороне, когда правда о Леди Уислдаун всплыла на поверхность.
Энтони и Кейт вернулись из Индии. Пенелопа знала, что это путешествие, наполненное новыми впечатлениями, сделало их союз ещё крепче. Но это не отменяло того, что предстоящий разговор с Энтони пугал её.

Её взгляд скользил по кабинету. Большой письменный стол Энтони, на котором бумаги лежали в аккуратной стопке, выглядел почти символом его характера: всё под контролем, всё подчинено правилам. Пенелопа вдруг ощутила странный контраст между этой комнатой и её собственным, куда более хаотичным внутренним миром. Она не из тех, кто привыкла подчиняться. Именно поэтому она начала писать в образе Леди Уислдаун — чтобы её голос был услышан, даже если её саму никто не замечал.

Она вспомнила момент, когда Колин впервые узнал её секрет. Её муж, её партнёр, её опора… Пенелопа боялась, что его доверие будет разрушено навсегда. Колин, помимо шока, был долгое время обижен на неё, но даже несмотря на это, он встал на её сторону. Он решил защищать её, когда Крессида пыталась её шантажировать, и поддержал её, когда она решилась рассказать всем правду.
Энтони же, вероятно, не будет столь милосердным. Для него честь семьи и её репутация всегда стояли на первом месте. Она боялась разговора с виконтом, потому что он, пусть и изменился с появлением Кейт в его жизни, всё ещё оставался излишне вспыльчивым.
Тем не менее, она находила утешение в том, что её признание уже было принято обществом. Даже королева, узнав правду, выразила восхищение её острым умом и способностью находить истину там, где другие её не видели. Её колонка теперь выходила под её именем, и вместо насмешек она получила признание. Семья Бриджертонов, хотя и была шокирована, не отвернулась от неё.

Шаги за дверью привлекли её внимание. Кто-то подошёл к кабинету, и Пенелопа затаила дыхание. Это он. Настало время защитить своё право на голос, своё право быть услышанной. Она выпрямила спину, готовая встретить Энтони с достоинством. Она знала, что разговор будет трудным, но Пенелопа Бриджертон никогда не отступала перед трудностями.

Пенелопа глубоко вздохнула, пытаясь успокоить нервы. Внутри неё бушевал вихрь эмоций, но она знала, что слабость сейчас — это не вариант. Она вспомнила, как много раз наблюдала за тем, как Энтони решал семейные дела: его голос всегда звучал твёрдо, решения были чёткими, а его взгляд не оставлял места для возражений. Именно этот Энтони сейчас ожидал её за дверью. Но Пенелопа была готова. Она больше не та девушка, которая тихо сидела в уголке бального зала, боясь привлечь к себе внимание. Леди Уислдаун сделала её сильнее.

Она снова вспомнила Колина. Его поддержка была для неё бесценна, особенно в те моменты, когда она сомневалась в правильности своего пути. — — Ты не одна, никто не смеет шантажировать мою жену!, — сказал он ей тогда, когда Крессида пыталась вынудить её заплатить за своё молчание. Эти слова до сих пор отзывались в её душе теплом. Пенелопа знала, что её муж будет рядом, что бы ни случилось. И даже если разговор с Энтони обернётся бурей, она сможет пережить это, потому что за её спиной стоял Кол, пусть в этот момент метафорически.

Она посмотрела на дверь. С другой стороны, без сомнения, Энтони готовился к тому, чтобы задать ей множество вопросов. Возможно, его гнев был оправдан, но Пенелопа решила, что не позволит ему подавить её своим авторитетом. Она не чувствовала вины за то, что делала, — только гордость за то, что её слова нашли отклик в сердцах людей и она смогла помочь многим невинным за которых никто бы не вступился.

Когда дверь начала медленно открываться, Пенелопа выпрямилась ещё больше. Она понимала, что этот разговор изменит многое, но её голос, её правда уже принадлежали миру. И никакой гнев Энтони не сможет это изменить.

Энтони стоял в дверях кабинета, его фигура внушала ощущение невидимой власти, сдержанного напряжения и уверенности. Глаза, привыкшие выискивать даже самые мельчайшие слабости в оппоненте, скользили по комнате, останавливаясь на женской фигуре, что сидела в кресле у его стола. Она не была похожа на ту Пенелопу, которую он знал. Но, несмотря на то, что многое изменилось, ее стойкость и значимость остаются неизменными. Это не могло не удивить его.

Когда Энтони зашёл в кабинет и закрыл за собой дверь, Пенелопа оставалась не двигаясь напротив него, без малейшего намёка на робость. Всё в её облике говорило об уверенности. Он прекрасно видел, как она пережила этот момент, но ее лицо оставалось скрытым за масской  спокойствия, которая, возможно, даже напоминала ему себя в лучшие моменты.

— Ты знала, что это рано или поздно произойдёт, не так ли? — его голос был твёрдым, но в нём не было жестокости. Он понимал, что разговор с ней не будет легким. У него было много вопросов. Слишком много. Но главным из них было просто: Почему?

— Ты ведь знала, что я рано или поздно узнаю, Пенелопа, раз м королеве и всему тону стала известна истинная личность леди Уислдаун — произнёс он, испустив тяжёлый вздох. — Я теперь чувствую себя настоящим дураком, который перед её Величеством так рьяно опровергал, что среди присутствующих на вашей свадьбе нет, того самого знаменитого автора. Но я не мог даже представить, что именно ты стоишь за этим.

Пенелопа ничего не ответила сразу. Энтони следил за ее реакцией, его взгляд стал более ясным.
Виконт стоял перед Пен, его взгляд проникал в самую сокровенную часть ее души. Он не мог скрыть то, что чувствовал. Это был не просто гнев — это было нечто большее, смешанное из разочарования и недовольства, которое поселилось в его сердце, когда он узнал правду. Но в то же время он ощущал странное чувство гордости. Гордости за её смелость, за её умение бороться за свои убеждения, даже если этот путь был опасным и трудным.

Он не был её другом, другом, пусть и знал Пенелопу в то время, когда она была ещё ребёнком. Он всегда относился к ней с добротой и поддержкой, и теперь, когда он смотрел на неё, как на женщину, которая вела двойную жизнь, его сердце было в замешательстве. Этот разговор был неизбежен, но даже перед тем, как заговорить, он почувствовал, как всё внутри него противится.

— Ты всегда была для меня, как сестра, Пенелопа, даже до того как мой брат сделал тебе предложение — начал он, его голос был твёрдым, но в нём ощущался какой-то скрытый момент грусти. - Я всегда относился к тебе с уважением, гордился твоими успехами и радовался твоим победам. Но сейчас я не могу понять, почему ты выбрал этот путь.

Он сделал паузу, пытаясь собраться с мыслями, которые продолжали разбегаться. Непонимание и злость переполняли его, но в его сознании была также и гордость. Пенелопа, как и он, не была человеком, который мог бы подчиняться правилам бездумно. Он всегда это знал. Но это было что-то большее, и теперь он пытался понять, что именно это заставило ее так рисковать.

— Ты поставила себя в опасность, Пенелопа, — сказал он, и его тон стал более резким. — Ты умна, я всегда знал, что ты умна. Но ты не думал о том, что произойдет, если это раскроется? Это может закончиться очень плохо. Я понимаю, что теперь на твоей стороне сама Королева, но всё равно осталось много ужасных людей которых ты разоблачила и теперь они знают истинную личности Уислдаун

Его взгляд стал мягче, когда он продолжал: — Ты чувствуешь себя слишком смело, во всём этом бурлит адреналин, я знаю, что ты могла бы сделать всё по-другому. Почему же ты не обратилась к нам за помощью? Почему ты скрывала это?

Он ощутил, как его голос чуть-чуть дрогнул. Он действительно гордился её решимостью, её умением принимать решения. Но всё это связано с огромной опасностью, и эта мысль его мучила.

— Я горжусь тем, что ты не побоялась быть собой, что ты смогла сделать то, что не под силу другому, — сказал он тихо, почти как бы сам себе. — Но ты нанесла удар не только себе, но и всем нам. Ведь если с тобой что-нибудь случится, ни один из нас не сможет продолжать жить как прежде. Почему ты не подумала о последствиях? Ты не подумала о Элоизе, которая действительно пойдёт во все тяжкие. Ты не подумала о Колине, который просто станет тенью человека. Он не такой сильный как наша мать. Ему не ради кого будет стараться жить дальше. Это просто убьёт его. Ты этого хочешь? — он понимал, что его слова могли быть слишком резкими, слишком тяжёлыми и грубыми, но он хотел её встряхнуть, чтобы она наконец-то поняла, чтобы она испугалась и не принимала столь опрометчивых решений в одиночку.

Энтони шагнул немного ближе, его глаза искали ответ в ее лице. Он всё ещё чувствовал внутренний конфликт. Чувство гордости за  храбрость и разочарование от того, что её путь был настолько опасным. Он знал, что этот разговор меняет многое, но что-то в его душе подсказывало, что Пенелопа, несмотря на всё, примет собственное решение.

Энтони остановился и взглянул на неё с искренним, хотя и тревожным выражением. Он больше не был уверен в своих собственных чувствах. Этот разговор был неизбежен, но теперь, когда он стоял здесь, он чувствовал, как его эмоции превращаются в нечто большее.

— Ты и так многим пожертвовала, Пенелопа. И я не понимаю, почему ты решила, что это был единственный путь.

Энтони стоял в дверях кабинета, его фигура внушала ощущение невидимой власти, сдержанного напряжения и уверенности. Глаза, привыкшие выискивать даже самые мельчайшие слабости в оппоненте, скользили по комнате, останавливаясь на женской фигуре, что сидела в кресле у его стола. Она не была похожа на ту Пенелопу, которую он знал. Но, несмотря на то, что многое изменилось, ее стойкость и значимость остаются неизменными. Это не могло не удивить его.

Когда Энтони зашёл в кабинет и закрыл за собой дверь, Пенелопа оставалась не двигаясь напротив него, без малейшего намёка на робость. Всё в её облике говорило об уверенности. Он прекрасно видел, как она пережила этот момент, но ее лицо оставалось скрытым за масской  спокойствия, которая, возможно, даже напоминала ему себя в лучшие моменты.

— Ты знала, что это рано или поздно произойдёт, не так ли? — его голос был твёрдым, но в нём не было жестокости. Он понимал, что разговор с ней не будет легким. У него было много вопросов. Слишком много. Но главным из них было просто: Почему?

— Ты ведь знала, что я рано или поздно узнаю, Пенелопа, раз м королеве и всему тону стала известна истинная личность леди Уислдаун — произнёс он, испустив тяжёлый вздох. — Я теперь чувствую себя настоящим дураком, который перед её Величеством так рьяно опровергал, что среди присутствующих на вашей свадьбе нет, того самого знаменитого автора. Но я не мог даже представить, что именно ты стоишь за этим.

Пенелопа ничего не ответила сразу. Энтони следил за ее реакцией, его взгляд стал более ясным.
Виконт стоял перед Пен, его взгляд проникал в самую сокровенную часть ее души. Он не мог скрыть то, что чувствовал. Это был не просто гнев — это было нечто большее, смешанное из разочарования и недовольства, которое поселилось в его сердце, когда он узнал правду. Но в то же время он ощущал странное чувство гордости. Гордости за её смелость, за её умение бороться за свои убеждения, даже если этот путь был опасным и трудным.

Он не был её другом, другом, пусть и знал Пенелопу в то время, когда она была ещё ребёнком. Он всегда относился к ней с добротой и поддержкой, и теперь, когда он смотрел на неё, как на женщину, которая вела двойную жизнь, его сердце было в замешательстве. Этот разговор был неизбежен, но даже перед тем, как заговорить, он почувствовал, как всё внутри него противится.

— Ты всегда была для меня, как сестра, Пенелопа, даже до того как мой брат сделал тебе предложение — начал он, его голос был твёрдым, но в нём ощущался какой-то скрытый момент грусти. - Я всегда относился к тебе с уважением, гордился твоими успехами и радовался твоим победам. Но сейчас я не могу понять, почему ты выбрал этот путь.

Он сделал паузу, пытаясь собраться с мыслями, которые продолжали разбегаться. Непонимание и злость переполняли его, но в его сознании была также и гордость. Пенелопа, как и он, не была человеком, который мог бы подчиняться правилам бездумно. Он всегда это знал. Но это было что-то большее, и теперь он пытался понять, что именно это заставило ее так рисковать.

— Ты поставила себя в опасность, Пенелопа, — сказал он, и его тон стал более резким. — Ты умна, я всегда знал, что ты умна. Но ты не думал о том, что произойдет, если это раскроется? Это может закончиться очень плохо. Я понимаю, что теперь на твоей стороне сама Королева, но всё равно осталось много ужасных людей которых ты разоблачила и теперь они знают истинную личности Уислдаун

Его взгляд стал мягче, когда он продолжал: — Ты чувствуешь себя слишком смело, во всём этом бурлит адреналин, я знаю, что ты могла бы сделать всё по-другому. Почему же ты не обратилась к нам за помощью? Почему ты скрывала это?

Он ощутил, как его голос чуть-чуть дрогнул. Он действительно гордился её решимостью, её умением принимать решения. Но всё это связано с огромной опасностью, и эта мысль его мучила.

— Я горжусь тем, что ты не побоялась быть собой, что ты смогла сделать то, что не под силу другому, — сказал он тихо, почти как бы сам себе. — Но ты нанесла удар не только себе, но и всем нам. Ведь если с тобой что-нибудь случится, ни один из нас не сможет продолжать жить как прежде. Почему ты не подумала о последствиях? Ты не подумала о Элоизе, которая действительно пойдёт во все тяжкие. Ты не подумала о Колине, который просто станет тенью человека. Он не такой сильный как наша мать. Ему не ради кого будет стараться жить дальше. Это просто убьёт его. Ты этого хочешь? — он понимал, что его слова могли быть слишком резкими, слишком тяжёлыми и грубыми, но он хотел её встряхнуть, чтобы она наконец-то поняла, чтобы она испугалась и не принимала столь опрометчивых решений в одиночку.

Энтони шагнул немного ближе, его глаза искали ответ в ее лице. Он всё ещё чувствовал внутренний конфликт. Чувство гордости за  храбрость и разочарование от того, что её путь был настолько опасным. Он знал, что этот разговор меняет многое, но что-то в его душе подсказывало, что Пенелопа, несмотря на всё, примет собственное решение.

Энтони остановился и взглянул на неё с искренним, хотя и тревожным выражением. Он больше не был уверен в своих собственных чувствах. Этот разговор был неизбежен, но теперь, когда он стоял здесь, он чувствовал, как его эмоции превращаются в нечто большее.

— Ты и так многим пожертвовала, Пенелопа. И я не понимаю, почему ты решила, что это был единственный путь.

Энтони стоял в дверях кабинета, его фигура внушала ощущение невидимой власти, сдержанного напряжения и уверенности. Глаза, привыкшие выискивать даже самые мельчайшие слабости в оппоненте, скользили по комнате, останавливаясь на женской фигуре, что сидела в кресле у его стола. Она не была похожа на ту Пенелопу, которую он знал. Но, несмотря на то, что многое изменилось, ее стойкость и значимость остаются неизменными. Это не могло не удивить его.

Когда Энтони зашёл в кабинет и закрыл за собой дверь, Пенелопа оставалась не двигаясь напротив него, без малейшего намёка на робость. Всё в её облике говорило об уверенности. Он прекрасно видел, как она пережила этот момент, но ее лицо оставалось скрытым за масской  спокойствия, которая, возможно, даже напоминала ему себя в лучшие моменты.

— Ты знала, что это рано или поздно произойдёт, не так ли? — его голос был твёрдым, но в нём не было жестокости. Он понимал, что разговор с ней не будет легким. У него было много вопросов. Слишком много. Но главным из них было просто: Почему?

— Ты ведь знала, что я рано или поздно узнаю, Пенелопа, раз м королеве и всему тону стала известна истинная личность леди Уислдаун — произнёс он, испустив тяжёлый вздох. — Я теперь чувствую себя настоящим дураком, который перед её Величеством так рьяно опровергал, что среди присутствующих на вашей свадьбе нет, того самого знаменитого автора. Но я не мог даже представить, что именно ты стоишь за этим.

Пенелопа ничего не ответила сразу. Энтони следил за ее реакцией, его взгляд стал более ясным.
Виконт стоял перед Пен, его взгляд проникал в самую сокровенную часть ее души. Он не мог скрыть то, что чувствовал. Это был не просто гнев — это было нечто большее, смешанное из разочарования и недовольства, которое поселилось в его сердце, когда он узнал правду. Но в то же время он ощущал странное чувство гордости. Гордости за её смелость, за её умение бороться за свои убеждения, даже если этот путь был опасным и трудным.

Он не был её другом, другом, пусть и знал Пенелопу в то время, когда она была ещё ребёнком. Он всегда относился к ней с добротой и поддержкой, и теперь, когда он смотрел на неё, как на женщину, которая вела двойную жизнь, его сердце было в замешательстве. Этот разговор был неизбежен, но даже перед тем, как заговорить, он почувствовал, как всё внутри него противится.

— Ты всегда была для меня, как сестра, Пенелопа, даже до того как мой брат сделал тебе предложение — начал он, его голос был твёрдым, но в нём ощущался какой-то скрытый момент грусти. - Я всегда относился к тебе с уважением, гордился твоими успехами и радовался твоим победам. Но сейчас я не могу понять, почему ты выбрал этот путь.

Он сделал паузу, пытаясь собраться с мыслями, которые продолжали разбегаться. Непонимание и злость переполняли его, но в его сознании была также и гордость. Пенелопа, как и он, не была человеком, который мог бы подчиняться правилам бездумно. Он всегда это знал. Но это было что-то большее, и теперь он пытался понять, что именно это заставило ее так рисковать.

— Ты поставила себя в опасность, Пенелопа, — сказал он, и его тон стал более резким. — Ты умна, я всегда знал, что ты умна. Но ты не думал о том, что произойдет, если это раскроется? Это может закончиться очень плохо. Я понимаю, что теперь на твоей стороне сама Королева, но всё равно осталось много ужасных людей которых ты разоблачила и теперь они знают истинную личности Уислдаун

Его взгляд стал мягче, когда он продолжал: — Ты чувствуешь себя слишком смело, во всём этом бурлит адреналин, я знаю, что ты могла бы сделать всё по-другому. Почему же ты не обратилась к нам за помощью? Почему ты скрывала это?

Он ощутил, как его голос чуть-чуть дрогнул. Он действительно гордился её решимостью, её умением принимать решения. Но всё это связано с огромной опасностью, и эта мысль его мучила.

— Я горжусь тем, что ты не побоялась быть собой, что ты смогла сделать то, что не под силу другому, — сказал он тихо, почти как бы сам себе. — Но ты нанесла удар не только себе, но и всем нам. Ведь если с тобой что-нибудь случится, ни один из нас не сможет продолжать жить как прежде. Почему ты не подумала о последствиях? Ты не подумала о Элоизе, которая действительно пойдёт во все тяжкие. Ты не подумала о Колине, который просто станет тенью человека. Он не такой сильный как наша мать. Ему не ради кого будет стараться жить дальше. Это просто убьёт его. Ты этого хочешь? — он понимал, что его слова могли быть слишком резкими, слишком тяжёлыми и грубыми, но он хотел её встряхнуть, чтобы она наконец-то поняла, чтобы она испугалась и не принимала столь опрометчивых решений в одиночку.

Энтони шагнул немного ближе, его глаза искали ответ в ее лице. Он всё ещё чувствовал внутренний конфликт. Чувство гордости за  храбрость и разочарование от того, что её путь был настолько опасным. Он знал, что этот разговор меняет многое, но что-то в его душе подсказывало, что Пенелопа, несмотря на всё, примет собственное решение.

Энтони остановился и взглянул на неё с искренним, хотя и тревожным выражением. Он больше не был уверен в своих собственных чувствах. Этот разговор был неизбежен, но теперь, когда он стоял здесь, он чувствовал, как его эмоции превращаются в нечто большее.

— Ты и так многим пожертвовала, Пенелопа. И я не понимаю, почему ты решила, что это был единственный путь.

Энтони стоял в дверях кабинета, его фигура внушала ощущение невидимой власти, сдержанного напряжения и уверенности. Глаза, привыкшие выискивать даже самые мельчайшие слабости в оппоненте, скользили по комнате, останавливаясь на женской фигуре, что сидела в кресле у его стола. Она не была похожа на ту Пенелопу, которую он знал. Но, несмотря на то, что многое изменилось, ее стойкость и значимость остаются неизменными. Это не могло не удивить его.

Когда Энтони зашёл в кабинет и закрыл за собой дверь, Пенелопа оставалась не двигаясь напротив него, без малейшего намёка на робость. Всё в её облике говорило об уверенности. Он прекрасно видел, как она пережила этот момент, но ее лицо оставалось скрытым за масской  спокойствия, которая, возможно, даже напоминала ему себя в лучшие моменты.

— Ты знала, что это рано или поздно произойдёт, не так ли? — его голос был твёрдым, но в нём не было жестокости. Он понимал, что разговор с ней не будет легким. У него было много вопросов. Слишком много. Но главным из них было просто: Почему?

— Ты ведь знала, что я рано или поздно узнаю, Пенелопа, раз м королеве и всему тону стала известна истинная личность леди Уислдаун — произнёс он, испустив тяжёлый вздох. — Я теперь чувствую себя настоящим дураком, который перед её Величеством так рьяно опровергал, что среди присутствующих на вашей свадьбе нет, того самого знаменитого автора. Но я не мог даже представить, что именно ты стоишь за этим.

Пенелопа ничего не ответила сразу. Энтони следил за ее реакцией, его взгляд стал более ясным.
Виконт стоял перед Пен, его взгляд проникал в самую сокровенную часть ее души. Он не мог скрыть то, что чувствовал. Это был не просто гнев — это было нечто большее, смешанное из разочарования и недовольства, которое поселилось в его сердце, когда он узнал правду. Но в то же время он ощущал странное чувство гордости. Гордости за её смелость, за её умение бороться за свои убеждения, даже если этот путь был опасным и трудным.

Он не был её другом, другом, пусть и знал Пенелопу в то время, когда она была ещё ребёнком. Он всегда относился к ней с добротой и поддержкой, и теперь, когда он смотрел на неё, как на женщину, которая вела двойную жизнь, его сердце было в замешательстве. Этот разговор был неизбежен, но даже перед тем, как заговорить, он почувствовал, как всё внутри него противится.

— Ты всегда была для меня, как сестра, Пенелопа, даже до того как мой брат сделал тебе предложение — начал он, его голос был твёрдым, но в нём ощущался какой-то скрытый момент грусти. - Я всегда относился к тебе с уважением, гордился твоими успехами и радовался твоим победам. Но сейчас я не могу понять, почему ты выбрал этот путь.

Он сделал паузу, пытаясь собраться с мыслями, которые продолжали разбегаться. Непонимание и злость переполняли его, но в его сознании была также и гордость. Пенелопа, как и он, не была человеком, который мог бы подчиняться правилам бездумно. Он всегда это знал. Но это было что-то большее, и теперь он пытался понять, что именно это заставило ее так рисковать.

— Ты поставила себя в опасность, Пенелопа, — сказал он, и его тон стал более резким. — Ты умна, я всегда знал, что ты умна. Но ты не думал о том, что произойдет, если это раскроется? Это может закончиться очень плохо. Я понимаю, что теперь на твоей стороне сама Королева, но всё равно осталось много ужасных людей которых ты разоблачила и теперь они знают истинную личности Уислдаун

Его взгляд стал мягче, когда он продолжал: — Ты чувствуешь себя слишком смело, во всём этом бурлит адреналин, я знаю, что ты могла бы сделать всё по-другому. Почему же ты не обратилась к нам за помощью? Почему ты скрывала это?

Он ощутил, как его голос чуть-чуть дрогнул. Он действительно гордился её решимостью, её умением принимать решения. Но всё это связано с огромной опасностью, и эта мысль его мучила.

— Я горжусь тем, что ты не побоялась быть собой, что ты смогла сделать то, что не под силу другому, — сказал он тихо, почти как бы сам себе. — Но ты нанесла удар не только себе, но и всем нам. Ведь если с тобой что-нибудь случится, ни один из нас не сможет продолжать жить как прежде. Почему ты не подумала о последствиях? Ты не подумала о Элоизе, которая действительно пойдёт во все тяжкие. Ты не подумала о Колине, который просто станет тенью человека. Он не такой сильный как наша мать. Ему не ради кого будет стараться жить дальше. Это просто убьёт его. Ты этого хочешь? — он понимал, что его слова могли быть слишком резкими, слишком тяжёлыми и грубыми, но он хотел её встряхнуть, чтобы она наконец-то поняла, чтобы она испугалась и не принимала столь опрометчивых решений в одиночку.

Энтони шагнул немного ближе, его глаза искали ответ в ее лице. Он всё ещё чувствовал внутренний конфликт. Чувство гордости за  храбрость и разочарование от того, что её путь был настолько опасным. Он знал, что этот разговор меняет многое, но что-то в его душе подсказывало, что Пенелопа, несмотря на всё, примет собственное решение.

Энтони остановился и взглянул на неё с искренним, хотя и тревожным выражением. Он больше не был уверен в своих собственных чувствах. Этот разговор был неизбежен, но теперь, когда он стоял здесь, он чувствовал, как его эмоции превращаются в нечто большее.

— Ты и так многим пожертвовала, Пенелопа. И я не понимаю, почему ты решила, что это был единственный путь.

Утром Коганехико и Широганехико принесли в его комнату тёмно-синюю накидку с алыми шнурами, таким же алым подкладом, скрывавшимся за строгостью верхнего слоя, и золотом вышивки по краю. Разглаживая складки, они, перебивая друг друга, рассказывали, как проходила омиай Кайена, надевавшего её в последний раз, как позже он безумно влюбился в свою жену, хотя первые два месяца они даже не разговаривали. Уснуть Ичиго сегодня так и не удалось, однако, рассматривая вышивку, он почувствовал, что наконец смог освободиться от навязчивых мыслей. Он был не первым в такой ситуации, не он будет последним. Осталась лишь уверенность: никто и ничто не сможет заставить его, последнее слово всё ещё остаётся за ним.
[indent]

Куросаки пришёл в поместье Кьёраку чтобы сказать «нет». Чётко, ясно и окончательно. Чтобы разорвать эту абсурдную цепь обязательств, надетую на него без спроса.
А потом он увидел её. И всё его железное намерение треснуло по швам, как пересохшая глина.

Она сидела, собранная в идеальный, хрупкий бутон из шёлка, золота и отточенных манер. Рыжие волосы, такие же, как у него — единственное, что говорило о возможном родстве душ, — были убраны, укрощены. Но он видел не это. Он видел напряжение в линии её плеч и мысль об отказе вдруг показалась не освобождением, а актом глупого, детского вандализма перед чем-то, что было намного древнее него. Он прошёл через открытые слугами сёдзи, поклонился и сел на дзабутон, положив меч рядом: Зангецу глухо звякнул под слоями обернувшей его ленты.

— Здравствуй… Можно просто Ичиго. — если бы Тацки увидела его сейчас, она умерла бы со смеху. Он, принимавший шоколад на день святого Валентина с вежливым безразличием короля, щедро делясь им потом с менее удачливым Кейго; он никогда не испытывавший недостатка в словах, сейчас не знал, что сказать. И дело было не в том, что Гандзю оказался прав, он — неотёсанная деревенщина. Он просто наконец-то понял. Понял все те дурацкие, пафосные истории отца о дне, когда тот встретил маму. Это была не любовь с первого взгляда. Это было знание. Предчувствие. Тихое и неумолимое. Предчувствие, что эта девушка, сейчас такая далёкая и чужая, однажды может стать твоим самым близким солнцем. Если, конечно, даст тебе шанс.

— Я так и не успел поблагодарить твоего отца за помощь на Соукиоку. Справился бы в любом случае, но всё равно спасибо и ему, и капитану Укитаке. — конечно, это даже по его меркам очень самоуверенно, однако сейчас казалась настоящей правдой: это был первый день после достижения банкая, перехода на новый уровень. Сила хлестала через край, ему казалось, что он мог всё, эйфория стирала границы, и пределов не существовало, несмотря на очень слабый контроль. Он уложил троих лейтенантов раньше, чем понял, что делает. Победить Главнокомандующего не ощущалось невыполнимой задачей. И воспоминание об этой, переполнявшей его силе, стало таким необходимым сейчас катализатором.

— К чёрту всё, — шумно выдохнув, Куросаки тряхнул головой, и подтащил дзабутон ближе. — Я не знаю, как у вас принято, не знаю, чего ты от меня ожидаешь и как правильно, но не вижу смысла ни в официозе, ни в том, чтобы разговаривать через всю комнату. Тем более со своей невестой. — слово повисло между ними странным ощущением недосказанности, но едва ли это уже могло смутить Куросаки, который не привык сомневаться. Он, как обычно, бросал вызов всему миру. И мир мог подавиться своими возражениями, если они у него были.

— Меня зовут Ичиго. Я терпеть не могу, оякодон, потому что отец готовил его всё моё детство, пока его не выгнали с кухни... Я дерусь лучше, чем учусь, а учусь лучше, чем многие думают. У меня есть две младшие сёстры: Карин и Юзу, а отец оказался бывшим капитаном десятого отряда и членом клана Шиба, хотя я всегда считал его только хорошим врачом и отцом, который слишком часто ведёт себя несерьёзно… У меня есть друзья: Чад, Исида и Орихиме, которые не отпустили меня одного и помогли спасти Рукию от казни, к которой её приговорили из-за того, что она передала мне свои силы, помогая защитить семью. Это всё, чего я хотел, пока не узнал, что тут у меня тоже есть семья. И есть… есть ты… Честно говоря, в том мире, где жил я, эта помолвка - пережиток прошлого. Но я не хочу тебя обижать. Так что давай просто поговорим. Как два нормальных человека, — Куросаки сделал паузу, поднял глаза от своих рук, где только сейчас заметил мозоли от меча, россыпь мелких ссадин и синяков, а затем посмотрел на Юй, отмечая не только то, что она была красива, но и формальность всего, что он видел. Это его совершенно не устраивало. Тридцать градусов... Чёрт, да он в жизни никогда так ровно не наклонялся, сколько бы учителя ни бились над его воспитанием. Его собственный кивок был резким, коротким, больше похожим на выпад. Таким же прямым, лишённым осторожности, был и взгляд.
Воздух между ними наэлектризовался, сладкая затхлость церемонии уступала место чему-то острому, свежему, настоящему.

— А теперь твоя очередь. Выбрось из головы всё, что ты обо мне слышала. Забудь про помолвку, про долг, про эту комнату. Скажи мне то, что сказала бы человеку, который решил с тобой познакомиться. Что мне стоит знать о тебе? Что ты обо всём этом думаешь?

- Имя.
- Ник… Нико -
Это давно за гранью обычной боли. Вне того, чему может подвергаться человеческое тело. Далеко за чертой "так может быть".
Так - не может. Чернота в глазах - обморочная, дремуче-бессознательная. Спасительная. Она глушит, за ней - не слышно, за ней нет его и вообще ничего нет.
Выкрученных суставов нет в воспалённых, опухших, перетянутых до предела суставных сумках. Нет кости в мёртвом заклине о кость - две металлических спицы в ломающей сцепке выгрызают друг из друга едкие хлопья ржавчины.

Под оглушающе тяжёлой, безразмерной, густой, незрячей, вытравленной в полное отсутствие цвета чернотой - мысль тающей искрой сжалась в исчезающе маленькую точку. Под ней пальцы ног не скользят по потёкам на кафеле в конвульсивных попытках найти точку опоры.

За ней нету
За ней никто не сказал ему:
- Неправильно. Ещё раз.

Тогда из точки в его голове рождается сверхновая. В спасительном забытьи вспышечным жестоким цветком распускается белизна. Ослепительная. Безжалостная. Не спрятаться, не укрыться, не убежать - не на чем бежать, нечем защищаться; где-то возле его уха почти осязаемо трещат жгуты мышц под предельной нагрузкой. Его плоть, его мышцы.

Его выжигает до дна ослепительной агонией.
Кто-то вместо него думает: так выглядит поверхность Солнца, волнующаяся плазматически раскалёнными протуберанцами.
Так - из-за горизонта, иссушенного грехом человеческим, поднимается очищающая последняя заря библейского судного дня.
Гласные сливаются с гласными, звук тонет и мешается со звуком. В этом вое вряд ли можно разобрать слова; в него он тратит всё, что от него осталось.

Тот человек
- человек, да ну -
- тот человек больше не говорит "неправильно".

Первый.
Он - Первый.
- П Е Р В Ы Й - Беззвучная, беспредметная, без места и без времени, без начала и конца, под белой библейской зарёй за него кричит чистая боль.
Тогда что-то меняется, но он ещё нескоро поймёт, что именно: ещё долго не будет его, чтобы понимать.
Спустя сколько-то времени через вернувшееся к нему желанное "ничто" Первый слышит чей-то бездумный звериный вой далёким эхом своего собственного. Крик, в котором уже не осталось ни причины, ни следствия; не осталось того, кто кричал - осталось только "сейчас" неизгладимой зарубкой во времени. И осталось то, что происходит в эту бесконечность между движениями секундной стрелки. Голос сходит на нет, мгновение "сейчас" - раскалённым гвоздём навсегда входит в память. Глубже, чем в память. Этих гвоздей будет не один и не несколько;
Тогда он понимает: есть Второй.

Иногда он всё-таки Нико. В этой кухне пахнет как в морге: хлоркой и холодом. Стерильный кафель, как по расписанию, в будни и через выходные раз за разом покрывается абстрактными пятнами, о происхождении которых лучше не думать. Они оттирают; от воды ломит пальцы, кафельная клетка кажется бесконечной. Ник знает, что где-то над их головами под потолком покачивается стройный ряд стерильных крючьев. Здесь всё чистое; тот, кому принадлежит этот дом, не выносит грязи. Наверное, - думает Ник, - пока возраст не взял своё, он

эта тварь

Его скрюченные пальцы впиваются в потерявшую цвет тряпку, в них вдруг собирается вся клокочущая ярость, вскормленная днями и неделями, безвыходно запертая в нём, нагнетающаяся день за днём, раз за разом после того, как кто-то из них оказывается в той комнате внизу.

"ненавижу".

Мало. Одного короткого слова мало, чтобы описать, как Ник ненавидит.
До багровых точек на дне глаз, которыми уже давно не смотрит он-прежний. До того, что в каждом его выдохе, когда он думает об этом, не остаётся ничего, кроме чёрной сажи и конденсированной зубастой смерти. Он невидяще пялится перед собой и, кажется, шевелит губами, повторяя одно слово, которого безнадёжно мало, пока его руки терзают ебаную тряпку. У него в виске бьётся сверляще ритмичный пульс, ладонь сама складывается в кулак, костоломный по-старому, откуда-то из другой жизни, такой далёкой.

"ненавижу его"

Прострел тупой, тягучей боли в плече возвращает обратно в стерильную кухню. Почти макает мордой в плитку. Тот человек умён; он знает, как выглядят руки у бойца. Знает, как правильно выламывать шарниры у своих игрушек. Ник, полуослепший от бездонной ярости и отупляющей ползучей боли, ловит на себе, кажется, взгляд. Второго. Он ненавидит себя за то, что сначала ему в голову приходит это безусловное, почти торопливое "Второй" - и только потом он вспоминает имя.
"Я в порядке", - Показывает одними губами, вполоборота. Оба - не должны говорить.
Иначе тот человек может услышать.

Он подкалывает их грамотно. Когда совсем хуёво, и Первый не может совместить с реальностью свой плывущий, уходящий с прямой линии фокус в размытом коридоре туннельного ви́дения - его не трогают.
Когда у него в голове проясняется, выпрямляется перспектива и мысль вслед за ней - тогда на его предплечье смыкаются тиски, и он слышит тихий щелчок инжектора. Пролёты становятся бесконечными, повороты обнаруживаются там, где их не должно быть; он не помнит, сколько идёт вдоль стерильно белой стены, пока не натыкается на Второго.

Почему-то не думал встретить Второго здесь. Первый протягивает руку для рукопожатия, как делал раньше, когда встречал кого-то. Пытается протянуть руку и забывает, что она не поднимается высоко. Его ладонь криво падает обратно, вниз и в сторону.

Он вдруг смутно понимает: Второму сейчас хуже, у Второго - тусклая, как бензиновая плёнка, неживая круговерть в глазах; Второй грузно валится ему навстречу. Первому нечем ловить, и он подпирает его выломанным плечом. Они стоят, привалившись друг к другу, как два дефектных манекена в пустой витрине.

Может, химическая одурь - неровное одеяло, одно на двоих, нашпигованное болезненными колючками вспышечно быстрых мыслеобразов, не понять - из прошлого или из будущего. Может, мысли передаются через это полотно от одного к другому. А может, их мысли просто одинаковые. Примитивные в своей безнадёжной ярости и тупиковой безнадёге.

"Ненавижу".
"Я тоже".

Привет, пупсик. Соскучился? - старое доброе обращение на тему выбесить брата сейчас проходило мимо кассы и звучало злой издевкой. Дину понадобилось несколько секунд, чтобы поймать себя на этой мысли и заткнуться раньше, чем его длинный язык выдал подобное в кафе на заправке, куда они добрались через три дня после пожара в студгородке Стэнфорда. Предыдущие дни, проведенные в больнице на предмет ожогов, перемежались с пребыванием в полицейском участке для дачи показаний, едва ли не впервые в жизни честных и по своей воле, хотя это ничего не меняло. Представлять себе, какого сейчас брату, Дин не хотел и не мог, но и оправдываться не собирался, в охоте не было место иносказаниям и совпадениям, особенно, когда дело касалось проклятых демонов. В том, что происходящее стало делом их рук, никто не сомневался, и это добавляло нюансов их делу и все сильнее подстегивало на поиски отца. Возможно Дин ошибался, считая того всесильным и всевидящим, однако в опыте и компетентности сомневаться не следовало, и это несколько разбавляло напряженную атмосферу, добавляя в нее ложку чистой надежды. Наверняка Джон вышел на горячий след, потому что иных подтверждений внезапному исчезновению и оставленным посланиям не было. Дин вообще старательно хорохорился и вел себя отчасти вызывающе ради того, что брату стало немного легче, хотя эта бравада имела вполне обоснованные корни из детства. Сэмми плохо? - будь добр, успокой и приведи в нормальное расположение духа. Когда-то Дин таскал ему мятные карамельки и пухлые пакеты с розовыми зефирными человечками, чтобы поддержать уровень сахара в крови перед сложными школьными экзаменами, выражаясь языком младшего, и теперь совершал примерно то же самое, разве что персиковый чай в дешевом пластике сменила горечь виски. Сэм пил, словно по приказу, беспрекословно и тихо, именно так, как умел только он: у Дина любые экзерсисы на этот счет заканчивались массовым загулом и иногда перерастали в запои, что для охотников, в общем-то, было вполне обыденным делом. Но поведение брата печалило и давило каменной плитой на грудь, словно это его, старшего, похоронили в закрытом гробу на отдаленном кладбище в Пало Альто среди кустов белых роз и плюшевых игрушек, хотя кому-кому, а Дину Винчестеру символы чистоты и детства были ой как не к лицу.

Скорбь на лице брата не смог смыть даже свежий салат, который Дин сунул ему под нос, бурча нелестные эпитеты в сторону зелени: по его ценному мнению, младшему сейчас было необходимо питаться белком для восстановления сил. Не смотря на бывшие заверения о пробежках и посещении студенческого бассейна, тот успел растерять часть охотничьих инстинктов за время безмятежной и почти семейной жизни. Это несколько напрягало, но совсем по иным причинам: Дин не мог прекратить бояться за младшего и за то, что тот может упустить нечто в решающий момент лишь потому, что не успел среагировать должным образом. С другой стороны он от всей широты души желал брату счастья, и именно эта причина стала основой того, что целых два года они почти не созванивались и не были в курсе дел друг друга, кроме почти позабытого дела, которое постепенно стиралось из памяти. Тревожить светлую жизнь Сэма, вторгаясь в нее и хватая окровавленными руками саму суть этой нежной иллюзии, Дин не хотел. Если бы не пропажа отца и месть, он предпочел обратиться к Бобби или кому-то еще, чтобы оставить возможность младшему поступать со своей жизнью как заблагорассудится. Они никогда не ценили личное пространство и мнение друг друга, но потом наступил именно тот момент, когда жизнь требовала совершить крутой поворот по незнакомой дороге, и та была выложена отнюдь не золотым кирпичом.

Знаешь, а я, пожалуй, дерну пивка, - неодобрительного взгляда брата на тему употребления с утра алкоголя, не последовало. Сэм снова ушел в себя, реагируя на большую часть общения односложными "мммм" и "нет". И то, и другое, донельзя раздражало Дина, хотя давно стоило привыкнуть и прекратить беситься. Сэмми не в настроении почти всегда вел себя так, иногда к этому прибавлялись паскудные язвительные замечания на счет интеллекта старшего, но сейчас Дина лишили даже этого, оставив один на один с чуть подгорелым бургером. Этот факт ни разу не смог отвадить его от еды, прибавив ей пикантности вместе с хорошей долей каролины рипер, от которой любые адекватные люди с воплем бы разбежались. Смотреть на эти попытки водить пальцем по столу и думал тяжкую думу было настолько невыносимо, что Дин действительно поднял себя с места, чтобы пойти к кассе и оплатить пару бутылок лагера - остальное они докупят в маркете по дороге в мотель. Отвинченная крышка весело проскакала по гладкой поверхности стола, отбрасывая солнечные зайчики отполированной стороной, пока Дин усиленно копался в недрах старенького ноутбука. Паршивая техника слабо работала, но денег на что-то иное у них не водилось, поэтому координаты охоты обычно задавал Бобби. Ему, к слову, Дин тоже успел позвонить на входе заправки, попутно и быстро вводя в курс дела на счет Джессики и отца. Голос охотника на той стороне связи качественно успокаивал и внушал уверенность, а его неказистые и простые слова поддержки Сэму стали лучшей приправой к горькому блюду утраты: изумительная способность старого друга и его конек, которые пока никто не смог переплюнуть. Пожалуй, это стало главным козырем в общении с младшим, и Дин собирался попозже купить бутылку хорошего пойла в знак благодарности охотнику, чтобы услышать в ответ знакомое "Идиёты" и парочку крепких слов впридачу.

Вайоминг, Сэмми. Мало людей, много лесов, Большие Равнины и равноправие, - Дин трещал без умолку, то и дело прикладываясь к пиву. Из Колорадо недалеко, примерно сто пятьдесят километров до города, ну, что значит "города"? Скорее, небольшое поселение возле границы, поэтому снова падаем в объятия природы. Эх бы она имела такие же формы, как... - прошедшая мимо них официантка любезно забрала пустую бутылку и тарелки, наклоняясь достаточно близко для того, чтобы продемонстрировать красивое декольте под форменной одеждой. Юг в этом смысле был вообще благодатной почвой для окучивания таких вот экзотических растений, все же сказывалась разница суточных температур и времени года, поэтому Дин послал заинтересованный взгляд и поймал такой же. Останься они тут на один день подольше, он бы нашел, чем занять время. Но сейчас им нужна была охота. Сэму следовало заняться делом, да он и сам рвался в бой, словно ужаленный отцовскими словами. Жаль, на прошлое этот скилл не распространялся. Пара странных убийств и пропажа мелкого домашнего скота, включая изуродованные трупы на кладбище. Ставлю на гулей, - торжествующе хлопнув крышкой ноутбука, Дин уставился на брата и подмигнул. Наши противные любители поесть запретного. А может быть даже вампиры... Давно этим тварям не ломали кайф о серебряные пули и инъекции. Давай уже, догрызай свое кроличье яство, а я пока заведу мотор.

Мотор Дин завел несколько в ином смысле, оставив двадцать минут на развлечения с официанткой, которую жарко ласкал в подсобке кафе, прижав к грязной бетонной стене и задирая короткую юбку. Эта форма была просто создана для разврата, и официантка это знала, подставляясь, словно в последний раз, заставляя Дина сгорать моментально. Собственно именно поэтому он вернулся в Импалу несколько раньше положенного срока, довольно разваливаясь на водительском и выкручивая ручку громкости магнитолы на максимум.

Не контролируемые чувства отчаяния и просто какого-то безудержного животного страха накрыли Грейнджер так резко, что она и сама толком не успела осознать что же происходит. А на деле же, ей приходилось убегать сломя голову по коридорам закрытого на ремонт крыла Хогвартса,  в кромешной темноте, то и дела натыкаясь на закрытые двери,  либо спотыкаясь о неровный пол. Повсюду была грязь, как и полагается при строительных работах, тут магический мир вряд ли много чем отличался от магловского.

Это был первый праздник Рождества, который девушка думала провести в одиночестве, всё навалилось в этом году на её хрупкие плечи, отчего становилось слишком тошно, да и в любом варианте, идея тихого спокойного  вечера прельщала её больше чем посиделки в Норе, под участливый взгляд Молли и Артура с одной стороны и виновато неловкий от Рона с другого конца стола, рядом бы они явно не сели, ещё тяжело было смириться, что всё во что она верила и как думала любовь навеки, окажется наваждением, а благоверный слишком быстро найдёт себе замену, в виде бывшей пассии, уж с кем с кем а с Лавандой Браун гриффиндорка явно не горела желанием сидеть вместе.
Слово — родители вообще стало каким-то нарицательным, после того как ей пришлось отправить их в Австралию и стереть о себе память, они неплохо там устроились и даже успели сделать ещё одного ребёнка, теперь у неё есть восьми месячный младший брат, который в принципе никогда о ней не узнает. Пока что к превеликому сожалению не научились снимать заклятие забвения с маглов, поэтому всё что у неё осталось это Хогвартс, её второй дом, в котором она надеялась сможет привести себя в норму и начать новую жизнь, но всё пошло кувырком, стоило лишь появится ему.

Это было какое-то наваждение, которое не отпускало её вот уже несколько месяцев и речь вовсе не о влюблённости и даже не о романтических чувствах, нет тут дело в абсолютно обратном явлении. Тот кто казалось бы погиб, тот чьё имя боялись говорить от страха даже перед самим владельцем, тот кого просто не может быть в живых, сейчас преследует её. Он появился нежданно, выглядел иначе и смог втереться в доверие к многим уважаемым волшебникам, но Грейнджер удалось его раскусить, пусть и не сразу, пусть по началу она тоже обманулась, за что корит себя даже слишком сильно, чем полагало бы, всему виной долбанный комплекс отличницы, от которого Гермиона скорее всего никогда не избавится.
Всё было не так,  не так как  как она рассчитывала, но в этом и был весь парадокс ситуации, тот с кем ей нравилось проводить время просто общаясь, тот с кем она почувствовала буквально родство душ, на каком-то ментальном уровне оказался никем иным как Тёмным мать его Лордом и что теперь делать и куда бежать девушка не представляла, потому что впервые стала заложницей подобной ситуации.

То, что Зеро остался на второй год, вовсе не говорило о том, что он одержим. И что остался бы сколько угодно раз, пока Юки не выпустится — тоже. И не следил он за ней, совсем. Просто так вышло, что она — нелепая и неловкая, постоянно встревала в проблемы и сомнительные ситуации, а оставлять её одну не представлялось правильным. Не когда кругом чёртовы вампиры, а ещё Куран этот поганый. Нет, Зеро никому не мог доверять. Ни свою жизнь, ни тем более её, Юки. Девчонки такой несовершенной, но бывшей самым ярким, светлым и чистым, что имелось в его жизни, даже если временами без шуток выводила из себя (иногда Зеро полагал, что это чрезмерная наивность, иногда — девичья глупость, однако каждый из вариантов всегда приводил к допущение, что да, останется на второй, третий, да какой угодно год, лишь бы только быть рядом, чтобы оберегать). Кросс приняла его с самого начала. Без лишних вопросов. Всегда и принимала. Не осуждала за демонов, и даже когда узнала о самом мерзком, отвратительном, ненавистно миз них — даже тогда не отвернулась и просто приняла. Глупая. Наивная. Самоотверженная. Слишком ценная для Зеро, чтобы он позволил чему-то плохому с ней случится. Потому нет, не одержим и следил, даже не преследовал, но поглядывал. На всякий случай. У него долг. И какое-то теплое успокоение, когда знал, что с Юки всё в порядке. Что успеет оказаться рядом. И когда можно просто смотреть на неё, нелепую т беззаботную, всегда полную энергии и самоотверженности.

В последнее время из Гильдии происходили дурные вести. Мол, вампиров бесконтрольных многовато. Мол, распоясались. Мол, воздух тяжелый, мол, "грядёт что-то дурное, нехорошее". И это раздражало. Будто недостаточно ему всей этой дурной ректорской затеи, этого сраного Ночного Класса, где Кирию бы каждому лично пулю в лоб пустил, а лучше три, чтобы наверняка, и в сердце ещё по одной. Ещё и собственно состояние... раздражало, каждый чёртов. Чёртова школа. Чёртовы вампиры. Чёртовы таблетки. Чёртов он сам.  Однажды станет таким же, как эти опустившиеся — момент неминуем, он приближался. А когда настанет, то смерть не казалась самым страшным, что его встретит. Но потеря человечности. Но тот факт, что за Юки будет некому приглядывать. Но понимание, что он и сам становился (уже был) для неё куда большей опасностью, хотя всем своим хмурым сердцем хотел защищать и оберегать от всего зла.. Да к чёрту! Каждый раз — к чёрту! Зеро ненавидел это всё, и себя ненавидел больше больше. Особенно когда тело охватывала жажда, а в отражении зеркала на него смотрело чудовище. Голодное и терявшее остатки человеческого каждый блядский день. Ненавидел. Очень сильно.

В общем, отыскать повод для того, чтобы выгуляться, проблемой не стало. Его душило и тошнило, он переждал сраных таблеток и ощущал себя погано, что, впрочем, ничего страшного, если позволит почувствовать себя человеком хоть немного. Свежий воздух подальше от людей, а там может и зверушку какую живьём съест, чтобы обмануть жажду, инстинкты и прострацию — это звучало ужасно, но сойдёт. А когда Юки мало того, что отправилась в городишко одна (терпеть не мог, когда выбиралась одна, это небезопасно, отчего не звала из раза в раз), так ещё и не возвращалась куда дольше положеного, так вопрос с "выгуляться в город тоже, но, конечно, не чтобы следить" оказался делом решенным, и Зеро выдвинулся. Буквально — по запаху и следам, какие не увидеть человеку, но какими жил и с какими боролся Кирию с той самой проклятой ночи. А уж что Юки способна найти проблемы даже в случае какой пенсионерки, попутно заблудившись в трёх сосках — это на раз-два, вампир не обманывался. Потому двинулся прицельно, ища старосту, не размениваясь на наслаждение, точно нет. Как отыщет и вернёт назад, так и отбудет вновь — птицу или кролика словит да и всё, под-успокоится.

Но Юки оставалась Юки, потому смогла отыскать проблему даже без трёх сосен. Или это проблема отыскала её, а может то взаимная любовь — к чёрту Зеро не интересно. Он, блядь, буквально подорвался с места, когда ощутил других_таких_же (не собратья, нет). А ещё Кросс, кажется, успела пораниться: в воздухе едва-едва уловимый запах крови, какой случался при небольших порезах. Даже не каждый вампир почувствует. Если только не "настроен" на дивный запах Юки, когда с миллионом не спутаешь. И если только вампир не являлся опустившимся животным. Не как Зеро, нет, он не такой. Просто... К чёрту! К чёрту, в который блядский раз!

Выстрел раздался из неоткуда и очень вовремя, из-за которого по сторонам из чужой головы разлетелось очень некрасиво (вампир, впрочем, почти сразу принялся неторопливо рассыпаться, пока не останется лишь одежда). Юки кто-то резко и бесцеремонно потянул за руку, чтобы оттащить и увеличить дистанцию до безопасной. После чего Кирию сделал ещё несколько манёвров охотника и, уткнув пистолет прямиком сначала в чужую грудь, а после в лоб (в того, которого предварительно успел отбросить, ударив о стену), снова выстрелил. Три пули. Три трупа. А затем, не глядя, схватил Кросс за запястье и быстро потащил прочь, оставляя позади рассыпавшихся дважды покойников. А. Артемида. Кажется, была на земле? Растяпа.

Беззвучно выругавшись себе под нос, Зеро отпустил чужую руку, остановившись:

— Подбери что потеряла и пошли отсюда. Ты задержалась.

Не глядя на девчонку и проклиная про себя, что взял её за запястье, что вообще так неосторожно впопыхах подошёл. Она действительно успела гле-то зацепить небольшую царапину, для которой даже пластырь не требовался. Но так ведь для таких, как эти... и как Зеро, тоже многого не требовалось. Нужно держаться. Убраться отсюда. Удержать себя. Вернуть Кросс назад. А затем завалить какую-то зверушку, высушим досуха. Сраные таблетки. Вампиры сраные. И Юки, чтоб её. Всё также на неё не глядя и не цепляясь взглядом за то место, то была эта сраная меньше-чем-мелкая царапина. Не смотреть. И, в идеале, даже не дышать.

"Только не сейчас, нет, не посмеешь."

это могло однажды стать прекрасной песней, которую он обязательно споет рейнис и элии: песня о весне, с пышно цветущими садами, с легким теплым ветром и солнцем путающимся в кронах деревьев. разве не будет прекрасной песня о принце, что встретил в лесу таинственного рыцаря, оказавшегося прекрасной девой? разве такие вещи вообще способны происходить где-то вне песен? и вот они тут... над их головами птицы вьют гнезда, лучи солнца пускают зайчиков, отражаясь от острого лезвия меча, а глаза незнакомки цвета такой стали, которую рейгар видел в облаках из своих снов... и словно в ответ на его мысли ветряной вал тяжело колышет кроны деревьев, принося фантомный запах далеких битв, чужих страданий и погребальных костров. в его песне принц влюбляется в прекрасную деву и они живут долго и счастливо, правя королевством мудро. только рейгар знал, что запах весны обратится гнилью и у смерти будут голубые глаза.

- вы так и не назвали своего имени, - произносит рейгар, прогоняя тяжесть видений. губы принца дрогнули легкой улыбкой, как только стоящая перед ним девушка перестала говорить и еще больше залилась румянцем. честная... как и все северяне, - тут же одергивает себя рейгар, но спрыгивает на землю, подвязывает поводья и похлопав того по крепкой шее отпускает пастись - как и принц, его конь любил одиночество, напрочь игнорируя других соплеменников. - вы поступили очень храбро, но и очень безрассудно, вы же знаете? - нагибается, подбирает меч, взвешивая его в руке и прикидывая, что-то в уме, снова поворачивается к девушке. - я слышал, что север рождает не только храбрых мужчин, но и сильных женщин, но никогда не задумывался на сколько, - на секунду направляет в ее сторону острие, прежде, чем изящным жестом его развернуть рукоятью вперед, приглашая сократить разделяющую их дистанцию и забрать оружие самостоятельно.

ему нравилась честность и смелость северянки. смелость даже не переодеться парнем, вступить в бой, переиграть других - для этого достаточно глупости, а не смелости. смелость нужна чтобы не бояться встретиться с последствиями своих действий. принц невольно фыркает, думая, что даже у девицы больше смелости бросать вызов традициям, чем у него самого. вот уж будет о чем рассказать элии, когда он наконец-то уведет преследователей со следа таинственного рыцаря. - в прочем, сейчас это не столь важно... - одергивает сам себя рейгар и условным свистком подзывает своего коня. - не я один пообещал вернуть таинственного рыцаря. и если вы все еще хотите, чтобы история не вписала вас в свою летопись, то думаю вам стоит поспешить. - приглашающе вскидывает бровь, позволяя взгляду многозначительно упасть на так и не расстегнутые плечевые ремни. а мысленно рейгар уже обещает себе, что разыщет ее после, что обязательно расспросит, что обязательно разузнает все о севере, которого так много в каждом повороте головы этой - по сути еще - девочки. рейгару правда интересно - какая она? о чем мечтает и о чем думает? его злило, что в мире так много вещей о которых он знает только из книг, из чужих песен и рассказов. еще больше его злило, что он н и к о г д а не узнает и половины всего, что скрывается в бесконечности дорог. все что ему будут показывать - лишь вылизанная картинка фальши, которую будут приправлять изысканностью кушаний и бесконечностью всяческих заверений.

Хэллоуин всегда был для Лиззи особенным днём — смесью блестящих огоньков, сладкого запаха карамели и лёгкого ощущения волшебства, которое витало в воздухе. Но в этом году праздник снова оказался испорчен делами Маливора. Вместо вечеринки и костюмов её ждал очередной «задание от папы». Аларик позвал её в свой кабинет ещё днём, пока она помогала Джози развешивать гирлянды. Его серьёзный тон сразу дал понять: праздник кончился, не успев начаться.

Он рассказал, что по городу начали распространяться странные слухи. Дети возвращались с улиц в слезах, говоря, что видели призрака без лица. Родители списывали всё на переутомление и костюмы, но Аларик знал — Маливор снова нашёл способ послать в Мистик-Фоллс что-то новое. И, конечно же, кто должен этим заняться? Лиззи и Хоуп. Девушка была несомненно рада, тому что отец начал доверять ей больше обычного, ведь раньше всегда отправляли мисс "Я всё могу, я везде лучше всех и вообще я избранная". Майклсон конечно ничего подобного не говорила, но по одному её жертвенному виду, можно было понять всё и даже больше.

Лиззи слушала вполуха, отмечая про себя, как несправедливо то, что она снова пропустит лучшие вечеринку года. Но спорить не стала. Она видела, как напряжённо сжал кулаки отец, как мелькнула тень усталости в его взгляде. Он всегда держал всё под контролем, но Маливор выматывал даже его.

К вечеру они с Хоуп уже ехали в машине по тёмной дороге, ведущей к окраине города. За окном медленно сгущался туман, и свет фар рассекал его тусклыми полосами. Дома вдоль улиц были украшены гирляндами, на подъездных дорожках были расставлены и приветливо горели вырезанные тыквенные фонари. Мерцание огоньков и лёгкое дрожание свечей внутри создавали почти уютную атмосферу, но Лиззи чувствовала, как под этой оболочкой шевелится что-то тревожное. Она всегда отличала настоящую магическую энергию от обычных человеческих страхов — и сейчас по коже пробегали мурашки.

Она сидела на пассажирском сиденье и наблюдала, как мимо проплывают улыбающиеся лица детей в костюмах. Им было весело. Они не знали, что совсем рядом прячется нечто, что не пришло ни за кинжалом, ни ради сделки с Маливором. По информации Аларика, существо просто бродило по улицам и пугало малышей. Это само по себе уже казалось странным. Обычно у таких тварей была конкретная цель. Это же выглядело как чья-то злая игра.

Чем дальше они отъезжали от центра, тем тише становился город. Шум улиц сменился шелестом ветра и скрипом колёс по мокрому асфальту. Пламя в фонарях редело, огни становились всё более отдалёнными. Лиззи стало не по себе. Она ловила себя на том, что невольно крепче сжимает ремень безопасности, хотя никакой опасности пока не было видно.

Когда они остановились у старой часовни на окраине, Лиззи вышла из машины и вдохнула влажный ночной воздух. Здесь пахло осенью, прелыми листьями и чем-то древним, застывшим во времени. Место будто хранило собственные тайны. Аларик говорил, что именно здесь лучше всего провести магический ритуал, чтобы выманить тварь.

Элизабет осмотрелась. Сквозь туман проглядывали слабые огни улиц, но вокруг царила почти полная тишина. Лишь ветер раскачивал ветви деревьев, заставляя тени извиваться по земле. Где-то далеко, в сторону города, ещё слышались отголоски детского смеха — тонкие и будто отдалённые, словно доносились из другого мира.

Она села на капот машины, укуталась в плащ и на мгновение позволила себе просто смотреть на всё вокруг. Несмотря на раздражение из-за сорванного праздника, внутри зародилось чувство предвкушения. Она знала: ночь только начинается. Монстр где-то рядом, и рано или поздно он покажет себя. А пока — тишина, холод и едва заметное покалывание магии в воздухе.

Хэллоуин всегда был для Лиззи особенным днём — смесью блестящих огоньков, сладкого запаха карамели и лёгкого ощущения волшебства, которое витало в воздухе. Но в этом году праздник снова оказался испорчен делами Маливора. Вместо вечеринки и костюмов её ждал очередной «задание от папы». Аларик позвал её в свой кабинет ещё днём, пока она помогала Джози развешивать гирлянды. Его серьёзный тон сразу дал понять: праздник кончился, не успев начаться.

Он рассказал, что по городу начали распространяться странные слухи. Дети возвращались с улиц в слезах, говоря, что видели призрака без лица. Родители списывали всё на переутомление и костюмы, но Аларик знал — Маливор снова нашёл способ послать в Мистик-Фоллс что-то новое. И, конечно же, кто должен этим заняться? Лиззи и Хоуп. Девушка была несомненно рада, тому что отец начал доверять ей больше обычного, ведь раньше всегда отправляли мисс "Я всё могу, я везде лучше всех и вообще я избранная". Майклсон конечно ничего подобного не говорила, но по одному её жертвенному виду, можно было понять всё и даже больше.

Лиззи слушала вполуха, отмечая про себя, как несправедливо то, что она снова пропустит лучшие вечеринку года. Но спорить не стала. Она видела, как напряжённо сжал кулаки отец, как мелькнула тень усталости в его взгляде. Он всегда держал всё под контролем, но Маливор выматывал даже его.

К вечеру они с Хоуп уже ехали в машине по тёмной дороге, ведущей к окраине города. За окном медленно сгущался туман, и свет фар рассекал его тусклыми полосами. Дома вдоль улиц были украшены гирляндами, на подъездных дорожках были расставлены и приветливо горели вырезанные тыквенные фонари. Мерцание огоньков и лёгкое дрожание свечей внутри создавали почти уютную атмосферу, но Лиззи чувствовала, как под этой оболочкой шевелится что-то тревожное. Она всегда отличала настоящую магическую энергию от обычных человеческих страхов — и сейчас по коже пробегали мурашки.

Она сидела на пассажирском сиденье и наблюдала, как мимо проплывают улыбающиеся лица детей в костюмах. Им было весело. Они не знали, что совсем рядом прячется нечто, что не пришло ни за кинжалом, ни ради сделки с Маливором. По информации Аларика, существо просто бродило по улицам и пугало малышей. Это само по себе уже казалось странным. Обычно у таких тварей была конкретная цель. Это же выглядело как чья-то злая игра.

Чем дальше они отъезжали от центра, тем тише становился город. Шум улиц сменился шелестом ветра и скрипом колёс по мокрому асфальту. Пламя в фонарях редело, огни становились всё более отдалёнными. Лиззи стало не по себе. Она ловила себя на том, что невольно крепче сжимает ремень безопасности, хотя никакой опасности пока не было видно.

Когда они остановились у старой часовни на окраине, Лиззи вышла из машины и вдохнула влажный ночной воздух. Здесь пахло осенью, прелыми листьями и чем-то древним, застывшим во времени. Место будто хранило собственные тайны. Аларик говорил, что именно здесь лучше всего провести магический ритуал, чтобы выманить тварь.

Элизабет осмотрелась. Сквозь туман проглядывали слабые огни улиц, но вокруг царила почти полная тишина. Лишь ветер раскачивал ветви деревьев, заставляя тени извиваться по земле. Где-то далеко, в сторону города, ещё слышались отголоски детского смеха — тонкие и будто отдалённые, словно доносились из другого мира.

Она села на капот машины, укуталась в плащ и на мгновение позволила себе просто смотреть на всё вокруг. Несмотря на раздражение из-за сорванного праздника, внутри зародилось чувство предвкушения. Она знала: ночь только начинается. Монстр где-то рядом, и рано или поздно он покажет себя. А пока — тишина, холод и едва заметное покалывание магии в воздухе.