шёл волчок пешком, зайчик спал верхом и во сне обо всём говорил с волчком:               «Се, – говорил он, – и адских нор глубина               рядом с тобой не пугает меня.               И на что мне Его дары,               когда здесь, в норе,               я лежу меж твоих ушей?               И на что мне заботиться о душе?               Меж твоих зубов нет бессмертней моей души».

…Ей двенадцать лет, она с подругой убегает от мальчишек. Репейники в волосах, репейники прицепились на платье, похожие на неопрятных пауков; парк давно закончился, Лири во весь дух неслась рядом, подхватив полосатые юбки, задыхаясь и фыркая – это игра, пусть и дурацкая. А вот не догонят.
– Моласса – ворона! – как будто все же догоняют.
– Придурок! – кричит в ответ, не оборачиваясь и сигает вслед за Лири в овраг, только мелькнуло белым льном и изумрудно-зеленым бархатом, спуск крутой, но они не останавливаются, летят через подлесок и ветви расступаются, словно лес смеется и играет вместе с ними.
Несутся по оврагу; сверху в спину летит метко запущенный репейник, взвизгнув, больше для порядка, они прибавляют ходу и делают вид, будто собираются спрятаться под старым мостом, но Моласса хватает подругу за руку и, пыхтя, тащит наверх по склону, где слышен тонкий звон сбруи и негромкие голоса, и скоро становится видно длинную процессию всадников.
– Ой! – вырвалось у Лири, когда они, красные и запыхавшиеся, ссыпались с подпорной стенки на брусчатку перед мостом; мгновенно выпрямив спину, она быстро выдернула повисший у самого лица злосчастный репейник и встала, скомкав платье не знающими куда им деться руками.
Моласса убрала лезущие в глаза волосы, действительно, черные как вороньи перья, но это, вроде, вовсе не повод об этом без конца напоминать, зло посмотрела вдоль дороги, где на повороте высыпали их недруги в пестрых разноцветных одежках и подняла нахальный взгляд.
Конь переступил и посмотрел алым глазом через белые ресницы, пригнул голову, повинуясь поводьям. Его собрат недовольно дернул шкурой и попятился, когда всадник спрыгнул на землю, бросив клепанные поводья оруженосцу. Рыцарь в черном и золотом, совсем взрослый, с вышитым на груди гербом в алых виноградных листьях встал перед девочками, без слов коснулся ладонью груди, и они спешно поклонились в ответ. Лири, отчаянно стесняясь, спряталась за плечо подруги, тоже присмиревшей и явно раздосадованной, что Энн Теах ухитрился увидеть, как ее, точно лань, гнали эти придурки, которые явно только и ждали, когда проедут взрослые.
Но тускло блестнуло шитье и пальцы в замшевой перчатке словно что-то взяли из воздуха – медленно, из серебряных искр в руке рыцаря соткалась роза, и ее стебель, и ее блестящие листья, и ее бархатные лепестки… иссиня-черные. А еще она тяжелая. И колючая, но Моласса только сильнее сжала пальцы.
– Это получше репейника?
И смеется. Строго смотрит и мальчишки торопятся исчезнуть с глаз. Ну, недалеко, но они уже не посмеют тронуть даже в шутку. Только шепчутся и смотрят во все глаза на подарок, пока два белых коня из королевской конюшни уносят своих всадников в неестественной, невозможной тишине. Игра закончилась; Моласса украдкой показала язык и, на вытянутой руке любуясь цветком, громко, чтобы «эти всякие» тоже слышали, шепнула подруге:
– Он возьмет меня в жены, когда я вырасту.

*     *     *

…Стол завален посудой, накренившаяся стопка глиняных тарелок в пыли, на самом краю – пустые бутылки и позабытые чашки. Он бросил на стол сверток и в нем что-то тяжело звякнуло, посмотрел сверху вниз:
– Что, будешь терпеть?
Она кивнула; отняв голову от ладони, подпиравшей щеку, посмотрела в ответ, тяжело и зло.
И он ничего не сказал. Никогда ничего не говорил. Говорил, не его собачье дело, хотя на собаку Куон похож был мало; похож на рысь, полуседой и желтоглазый, рослый и могучий как дикий зверь. Изредка ей было с ним интересно, чаще просто было хорошо посидеть рядом, а сегодня она пришла за помощью, зная, что получит ее. Не то, чтобы он был в восторге от идеи, но не хотел, чтобы на его месте оказался кто-то другой и ошибся бы в неподходящий момент.
Он наблюдал, как она раздевается, аккуратно складывая одежду на грубой табуретке, что была детищем его рук, не особенно умелых с деревом. Что он умел лучше, плохо видно в полумраке, но все же видно – стены увешаны шкурами и черепами, оленьи рога над очагом столь велики, что достают концами до стен и потолка, шкурами завалено его ложе – здесь же, рядом. Это тесное жилище, не все из их народа нуждаются в том, чтобы жить во дворцах, среди резьбы и камня.
Звякнув, пояс змеей свернулся на плаще, тускло поблескивающем вышивкой. Поверх легла туника, тоже вышитая, и зеленая как дубовые листья. Он смотрел, как она снимает и складывает браслеты, но это странный взгляд. Только поначалу похож на то, как мужчина смотрит на женщину, на деле он еще внимательней, еще жестче, словно перед охотником-рысью раздевается его добыча. Закончила и, не обернувшись, двинулась к двум столбам, поддерживающим потолок, где привязаны перекладины, на которых он обыкновенно свежевал крупную дичь. Изредка во дворе, но чаще здесь, потому его дом и смердит как логово хищника, кожами и старой кровью. Иллемора остановилась, не обернувшись, но показывая, что пора, и что она ждет, и что не знает, как ей встать, или повернуться, или… что? Она услышала его шаги позади, и снова задержка, досадная, муторная – ну что еще? Но Куон обошел кругом и обернул ее протянутые кисти полотенцем прежде, чем отмотал с руки пару поводьев от уздечки. Стянул ее запястья вместе, опустил и привязал к жерди, и его ладонь надавила на плечо, тяжелее, прежде чем гостья поняла и встала на колени, почти повиснув на руках. Теперь не видно, как он взял что-то и звякнуло снова. Видно, как он перекинул вперед ее косы, собравшиеся на полу у коленей.
Поначалу показалось – можно терпеть. Обычно об этом не думают и этого не видно, но в жизни чародея хватает боли, обычной, каждодневной, досадной, от когтей и клювов, от зубов и от стрел, от которых нужно уметь уходить и выворачиваться, и еще давать сдачи. Поначалу Иллеморе показалось, что от очертившего по спине ножа она не ощутила ничего нового, и даже не пошевелилась, лопатками почувствовав, как Куон касался пальцами, отмеряя расстояние справа и слева – чтобы получилось ровно. Потом сжала зубы, чтобы перетерпеть самое начало, напряглась, сдерживаясь, задерживая дыхание. А потом оказалось, что сдержаться нельзя. И что кошмарная непрекращающаяся агония сдираемой кожи не будет ослабевать и не собирается успокаиваться, делаясь только больше, пока спускается от лопаток вниз, следом за потоками крови.
Она вопила и извивалась, как полураздавленное животное, захлебывалась воздухом, стонами, своим невпопад на каждом вздохе звучащим голосом, потому что в этой новой жизни, наступившей в жестких руках Куона, иначе существовать оказалось невозможно. Она не хотела дергаться и мешать, хотело само тело, какие-то дикие дремучие порывы любой ценой вывернуться из-под ножа, из-под пальцев, от ощущения лоскута, который висел и касался, удлиняясь с совершенно чудовищным звуком. Будто что-то отстает, с усилием, от спины. Она почти висела на руках, и все равно охотнику понадобилось наступить ей на голени коленом, чтобы удержать на месте.
Когда голос закончился, она давилась пеной, идущей горлом. Капало вниз; что-то стекало по груди, что-то лилось по бедрам и по ногам. Уже все равно. И когда стянутые запястья отпустило, ремень ослаб, было тоже все равно.
Боль оглушала – Иллемора впервые в жизни почувствовала нечто подобное. Что, оказывается, можно не понять, как ее опускают, обливают водой, трут, несут, укладывают – все это делается непонятным и скомканным в сравнении с пониманием, как, оказывается, может быть больно. Как страшно от рук Куона, даже когда они у лица и держат ей голову, вливая в рот что-то из шершавой на губах глиняной чашки. И как легко, оказывается, перестать быть Иллеморой, забыть обо всяком Искусстве, о гордости и власти, о могуществе решать и распоряжаться, а стать чем-то со всем этим абсолютно несовместимым, напрочь сломанным, бессильным, дрожащим, сипящим с каждым вздохом сорванной глоткой.
Сделалось холодно. До самых костей, будто изнутри – холод навалился, когда показалось, что хуже этой боли быть не может. Куон, похоже, и представления не имел, как у него здесь холодно. Но он рысь и может спать на снегу.
Потом все сделалось очень тонким, она сама становилась все более тонкой и хрупкой, ближе и дальше, пока дневной свет проползал и гас, и в шевелящейся темноте стал виден растопленный очаг.
Зачем рыси очаг?
Однажды она видела зимний облик своего старого друга. Все же не рысь. Нечто среднее между медведем и волком, с белесой шерстью до земли и длинным волчьим хвостом. Он оставляет следы наоборот и любит лежать на тропах, не брезгуя никакой добычей – ни двуногой, ни четвероногой.
Он может и ее съесть?
Очень хотелось пить. Будто во рту шершавый рысиный язык, не умещался, царапал, абсолютно сухой. Но она не помнила, как нужно шевельнуться, чтобы сказать, чтобы попросить. Слишком больно. И от того, что кто-то снаружи тела шевелилось и возилось, тоже больно и плохо. Она помнила, что замерзала, но скоро не стало и этого.
И, наверное, все. Смутные планы, очередность действий, которая была у нее раньше, когда-то в другом способе существовать, оказалась совершенно неподъемной. Когда боль и тяжесть, и предметы вокруг делались ближе, она понимала, что просчиталась; когда становилось дальше, становилось все равно.
Куон пахнущими кровью руками поднимал ей голову – кажется, так уже было? В голове будто что-то лопается от ошеломляющей горечи, она хотела подавиться, отплеваться, хотела отвернуться, и ничего этого не могла сделать. Заставил пить. Потом – что-то сладкое, и все равно мерзкое – безразлично, ладно. Она глотала просто потому, что так захотел Куон.
– Я не знаю, хорошая это примета или плохая, но она пришла и похожа на тебя как сестра, – негромко произнес он, и Иллемора видела его – сидящим рядом, странно спокойным, будто бесстрашный зверь, которого не выследил ни один охотник, который оставляет следы наоборот, чего-то испугался и очень хочет сейчас не показать свой суеверный страх.
Медленно она сжала затекшие кисти, начала искать, как опереться. Пошевелилась и он помог, держал, прислонил грудью к себе. Не совсем ловко, но надежно придержал за голову, за волосы, чтобы она не сползла вбок.
– Я сейчас… посижу немного и встану.
Она понятия не имела, как встанет, но воздух вокруг сделался прозрачным и ясным. То была ночь, а теперь, в предрассветной серости снова обозначились очертания предметов и вещей. Возник силуэт в серости – там, где вчера сидела сама, теперь кто-то другой сидел, подпирая голову ладонью, ждал.
– Пойдем, – хотела сказать, а получилось только шепотом.
И скоро она села напротив той, другой, но не стала рассматривать: рассматривать абсолютно нечего. Просто маска, надетая на пустоту. Символ, что-то обозначивший, как запятая.
Что-то на столе перед ней, и слышен голос Куона, когда он вложил ей в пальцы отточенное перо:
– Она все еще сырая, но писать уже можно.
И Иллемора писала.
Когда она закончила, стала писать та, другая. И без слов показывала передать, и Куон передал, и снова писала Иллемора – по собственной коже, еще не просохшей от крови и телесного сока. И они передают, пока кожа не заканчивается.
Тогда Другая забирает ее и уходит. И обоим оставшимся казалось, будто что-то должно произойти, или поменяться, ну хоть что-нибудь, но ничего не менялось. Тогда фэйри-охотник отвел и уложил фэйри-колдунью обратно на кровать, и только пустое кровавое место на ее спине чернело в раннем утреннем свете, напоминая о заключенном договоре, но ему все равно не верилось.
– Если не выживешь, закопать тебя на пригорке, где тот большой камень?
Иллемора слабо улыбнулась ему и закрыла глаза, собираясь спать.
– Я сама вас всех закопаю.

*     *     *

Тревожный звук барабана – всегда тревожный, даже поверх разнузданных скрипок и неожиданно озорной арфы, соревнующейся с костяным робным стуком. Танцоры лихо отплясывают риль, сменяясь местами, и кружатся, как вихрь осенней листвы: в алом, в рыжем, в черном, в зеленом. Ее цвет – желтый. Но вовсе не лихорадочная желтизна осеннего орешника, не красноватое золото клена, ее цвет – бледный, соломенно-желтый, как оперение теньковки, и тяжелые капли и завитки золотой вышивки поверх.
Поворот, платье звенит, разлетаются тяжелые косы, показались из-под полупрозрачного покрывала и соскользнули с плеч, когда Моласса вслед за своим рядом поклонилась оказавшимся напротив мужчинам. И тут же поворот, снова звенит платье, змеятся непокорные косы, ладони протянуты, но не касаются, и линия замыкается в кольца.
Поворот. Повелитель Шепчущего Утеса, Лойсо из дома Фирн. Друг отца.
Поворот. Его вассал, рыцарь Эгли из Тирр-нат-ог. Там красиво весной. А после осени совершенно нечего делать.
Поворот. Эмеран, Эмер-Догони-Тень, нахал и поэт из какого-то там мелкого дома. Сбежать бы с ним.
Поворот и круг сжимается. Да какая уже разница? Окончательно разрушая рисунок танца, она осталась на месте, чтобы встать перед рыцарем из дома Алой Лозы и шагнуть навстречу, и, самой себе удивляясь, прижаться к гербу виноградных листьев, вышитых на тунике – красное на красном, красиво и странно. Энн Теах осторожно, будто боясь спугнуть, будто она все еще та глазастая девчонка, обнял за плечи. Как будто еще слишком рано и они что-то не успели, но Моласса подняла голову безо всякого страха – пора. Давно было пора.
Музыка смутилась, смешалась и проступила яркая, острая мелодия скрипки, вокруг них разом образовалось пустое место и Моласса, приняв вызов, задрала для удобства подол невестиного громоздкого платья повыше и показала, как надо. Каблуки отстукивали по камню, потому что там, под поникшей осенней травой, есть каменные круги, на которых не всегда собирались для свадеб и танцев. Ей хлопали, и это было так необычно, все их взгляды. Взгляды на Энна Теаха, который, даром, что старше ее раз так в несколько, спохватился догонять и не сплоховал.
Танец фэйри, вот он какой. Поворот – и она пропадает, и он пропадает, чтобы появиться тремя шагами дальше, рядом, близко.
Даже не чары – само их дыхание, и вновь исчезает бледно-желтый росчерк, и сполох красного. Появляются чуть дальше, кружатся, не даваясь друг другу.
И так вся жизнь.
Гости пьют, поднимая чаши. Отзываются под каблуками каменные круги. Звенит платье и умолкает. Отчего-то выше вышитых виноградных листов глаз не поднять, и Моласса поднимает голову навстречу супругу, но взамен жмурится как маленькая, а потом рассыпается у него из рук тяжелыми зернами, раскатывается под ногами.
И, приняв вызов, рыцарь в алом перекинулся следом, мелькнул невообразимый алый-полосатый фазаний хвост, и красные крылья, и красный гребешок на голове. Внимательно глянув, роскошный лесной петух высмотрел единственное зернышко и приметился клюнуть, а оно – в ласточку, и дало деру в темнеющее небо, усеянное первыми звездами, никакому фазану не угнаться. И будто перевернулись яркие невозможные перья, стали плотным соколиным нарядом, он ринулся вслед за ласточкой и гости задрали головы, чтобы не упустить ни мгновения.
Уже догнал, а она все вывертывалась, пока хищник примерялся не схватить, а осторожно поймать, не поранив крючьями когтей – та еще задачка, а ласточка играла и металась то вправо, то влево, танцуя в теплом воздухе. Наконец, поймал и в тот же миг в сильных лапах потяжелело и рвануло вниз – птичка обернулась камнем, увлекая летуна к земле, но не успели они рухнуть, как он оплел булыжник терпеливым плющом, зелеными стеблями со смоляным ароматом. И камень пропал, лишив корни опоры; бледно-золотистая пчела метнулась между резной листвы – за ней сорвался стриж, и погони было всего мгновение. Длинное тело метнулось вверх, маленькая мордочка ласки оскалилась иголками зубов, схватив стрижа за крыло. Упали в траву. И что-то метнулось там, коротко и быстро, шорох и хруст.
Невеста в золотом и желтом поднялась, выпрямляясь – одна. Обернулась.
И сделалось тихо.
И сделалось холодно.
Развод крови у ее рта помешал понять, что это было – улыбка? Насмешка? Гримаса плача или торжествующая ухмылка? Или она просто стояла среди травы, перед ними всеми, не собираясь отвечать им, только отбросила в сторону то, что было у нее в руке, мертвую птицу с безвольно мотнувшейся головой.

*     *     *

Бывают и другие битвы. Было… давно, как же давно.
Она гнала лошадь. Безумная скачка через долину, и трава несется, и небо, и кустарник расступается, распахивается навстречу, и гулко бухает под копытами земля, будто эти копыта скачут по груди великана и ему больно от их дроби. Но Иллемора не позволяла замедлить шаг, пригибалась к гриве и в жесткую колотящуюся по ветру гриву шептала, и ветер летел навстречу все быстрее, и погоня…
Нет, ей не нужно было оборачиваться, чтобы знать, где ее преследователи. Как торопят они своих коней, как пересекают реку в стенах радужных брызг и копыта заклятых скакунов не достают до дна, только сбивают верхушки с перекатов.
Догонят ли? Конь рвется вверх по склону, норовя уйти в заросли, и на слишком высоком пригорке повернулся, задержавшись, и в этот момент что-то хлопнуло, громко, глухо, будто тоже по земле, но на самом деле нет. Разминувшись с ее бедром всего на ладонь, в конский бок ушла стрела с рыжим оперением, и, всхрипнув, он еще смог заскочить наверх, исчезнуть под опущенными ветвями каштана, но дальше завалился вперед, безвольной тушей перевернулся через голову среди рассыпающихся, брызнувших во все стороны черных бусин.
Одна бусина сделалась ястребицей и метнулась в чащу, дальше, темная, почти черной масти птица, уже готовая укрыться среди теней, но вторая точно такая же обрушилась сверху и, вырвавшись, колдунья взмыла в небо к самому солнцу. Ястреб, во всем такой же, поднимался из леса, не собираясь отставать.
Птицы сцепились когтями, падали.
Просто сцепились. Плеснула вода, и крылья по воде, и Иллемора резко встала, нащупав ногами дно, разъяренная и мокрая, облепленная темными волосами как плащом. Тот, второй... мужчина.
Он не тратил время на форму, он просто ударил – кулаком, перчаткой с серебряными вставками, и, когда колдунья от страшного удара опрокинулась назад, шагнул следом и сомкнул пальцы на ее шее. Топил, не давая опомниться, и вода красилась яркой красной кровью, и Иллемора хваталась за руки убийцы, будто это хоть чем-то могло помочь, а потом вместо ее горла в руках очутилось чешуйчатое гибкое тело и плоская голова змеи, вывернувшись, достала пастью выше перчатки, впилась в руку. И тут же пропало все, и точно такое же гибкое плотное тело обвилось вокруг первого, и змеи боролись по-своему, по-змеиному, на речном дне.
И тогда на чешуе сомкнулась волчья пасть.
И тогда, отзываясь, чешуя вскипела волчьей шерстью и другая пасть искала горло противницы.
Это не был подлинный поединок Превращений, это не было состязание и не была игра. Каждый пытался убить другого и звери сцепились кроваво и страшно – не как звери, с шумом и рыком, но как сомкнувшиеся челюсти капкана, равные и противостоящие.
И те, другие, стояли и ждали, потому что знали – Искусство не потерпит вмешательства. Ждали своей очереди и смутно верили, что она не настанет, уж больно силен был их предводитель, Хаэн Конн из дома Фейн. Упрямец, не пожелавший подчиняться правилам и превратившим Превращения в Повторения.
Но река катила свои воды, сделавшиеся мутными и красными, пока на том берегу не поднялась одноглазая черная волчица. Поднялась, задирая страшную свою морду выше и выше, и ее вопль накрыл, как накрывает стужа.

*     *     *

Солнце медленно падало в огромную чашу океана сквозь слои облаков. Прибой ворочался далеко внизу, Иллемора лежала среди травы, устроив голову на теплых коленях, и тот, кто принял ее, не боялся. Просто смотрел, как уходит солнце и его осторожная рука опутилась на ее плечо, чтобы не тронуть спину. Странный детский жест – дотянуться до ладони, коснуться, без слов спрашивая – ты не уйдешь? И без слов просить не уходить. И знать, что, наверное, не получится. Никогда не получается.
И солнце падало, сменяя цвета, зажигая облачные башни все более алым и густым огнем.
– Как бы я хотел, чтобы этот вечер длился дольше, – негромко сказал он. Его пальцы в ее волосах. Как же спокойно. Как спокойно было там…
Отпустив руку, она потянулась к заходящему солнцу и повелением своим, своим непомерным могуществом вернула его обратно, подняла выше над горизонтом.
– Так?
Но солнце падало. Медленно, на полнеба расплескав от оранжевого в алый и красный, и она смотрела, как лучи рассыпаются над океаном, как разгораются облака, и как гаснет раскаленный малиновый глаз, исчезая за горизонтом. Остается только тусклая пепельная синева.