[indent] долгая разлука способна изменить многое. даже, если ты знаешь человека, даже если сердце заперто для других и ни за что не подпустит к себе чужаков... ты не видишь того, кто важен сильнее всего. не можешь коснуться. не ощутишь его теплое дыхание. не заглянешь в любимые глаза.

[indent] многие месяцы единственной осязаемой ниточкой, связывающей их через половину страны, были лишь письма, которые майк бережно хранил, перечитывая перед сном. письма от оди были доверху переполнены нежностью и не могли не вызывать улыбку и приятное тепло, разливающееся по телу. несмотря на грамматические ошибки и умение лишь управлять безграничной силой, будучи лишь оружием в руках не бескорыстных людей, она умела красиво выстраивать фразы, использовать силу родного языка, и благодаря обучению в калифорнийской школе и давним урокам от самого уилера, стала писать достаточно мастерски. упертая.

[indent] майк считал мгновения до их долгожданной встречи на каникулах. даже постыдно не настолько сильно думая о байерсах. ему хотелось увидеть её. супергероя. волшебницу. джейн, наконец. хоть и утратившую силы в последней битве. но сердце истинно верующего не уймется, покуда не убедится в собственной правоте, и в решающий час они возвратятся к одиннадцатой. хотелось продемонстрировать обретенные навыки в выпечке ее любимых вафель.

[indent] он был взволнован и предстоящей встречей, и страхом, что собранный букет желтых полевых цветов не переживет перелет. и вот ты здесь - держишь ее руку, видишь ее глаза, ощущаешь вкус ее губ на своих и понимаешь, что изменилось. изменилось всё, кроме его любви к ней.

[indent] казалось, она стала еще красивее. отрастила длинные локоны, которые так и звали пропустить их через пальцы, словно морская вода. надела платье, точно в тот раз, единственный раз, когда майк любовался ею на снежном балу. стала девушкой, которую не просто любит, а к которой начало манить.

[indent] его детская влюбленность в один лишь миг обратилась всепоглощающим пламенем, которое вгоняло в панический страх. отныне гораздо сложнее контролировать собственные чувства, действия и непроизвольные реакции тела. сложнее проводить ночи в объятиях друг друга, когда они прятались от хоппера в ее комнате. они больше не дети.

[indent] ему снилось, будто он в раю. в солнечной долине среди трех водопадов. как утренний ветер только проснулся и теперь играл с черными кудрями. как теплые солнечные лучи щекотали кожу на его лице. как родные до боли глаза смотрели... нет, любовались им. как трепетные очертания сна спалило до тла пламя, вновь и вновь сжигая накопленную нежность.

[indent] вид, открывшийся ему, стоило лишь выбраться из цепких оков сна, напугал майка не меньше. и, хотя за его плечами не одна сотня выигранных партий в dnd, в которых он играл роль отважного паладина; несмотря на адреналин, бушевавший в крови в условиях реальных побегов от демопсов, сердце его бешено колотилось в груди и сейчас, словно норовя пробить грудную клетку. майк всегда спал крепко, отчего матери и ненси приходилось будить его с утра чуть ли не пушечным выстрелом.

[indent] - оди..., - его голос охрип, а затуманенный странным сном разум еще не до конца осознал, что касались его вовсе не солнечные лучи, а ее ладони. она смотрела на него совершенно иными глазами, в которых проглядывали отблески огонька, искры, от которой вот-вот вспыхнет пламя. - черт, - осознав, что лежит на постели уже без футболки, майк слегка приподнялся, прижимаясь спиной к изголовью кровати и пытаясь придти в себя. он отчетливо помнит свою суперспособность ляпнуть лишнего, а потому некоторое время молчал. вот только руки его теперь крепко, но аккуратно держали мягкие ладони, дабы не позволить ей наделать глупостей. управлять пламенем еще сперва необходимо научиться прежде, чем сгорать в нем без остатка. кто знает, будь оди рядом, как и всегда была эти годы, хоть и так далеко, столь внезапных изменений между ними не возникло бы. хорошо это или плохо, майк не понимает.

[indent] - доброе утро, - он совершенно не представлял, что говорить и что обычно люди говорят в подобные моменты. однако, не станет отрицать, ежели она спросит, думал ли он об этом. думал, конечно. и не раз представлял, перечитывая ее письма. но в реальности все кажется таким простым и одновременно сложным. майк любит все усложнять. порой хочется послать все к черту и просто забыться. целовать ее губы, осыпать ласками ее изменившееся тело... а потом принести пряный цветочный чай и ее любимые вафли. - не спится?

[indent] ему все еще отчаянно хочется сохранить между ними все то светлое, что их связывало, опасаясь, что оно сгорит в новом пламени, поэтому ничего не нашлось иного, чем губы, расплывшиеся в мягкой улыбке и ладонь, что плавно коснулась ее раскрасневшейся то ли от смущения, то ли от того же пожара, щеки, а после скользнула к отросшим и теперь достаточно длинным волосам, наматывая шелковый локон на указательный палец.

[indent] - красивая.

Ленора-Хилз, Калифорния
осень, 1985

[indent] Солнечная Калифорния. Новая школа, новый этап в жизни. Здесь ни кто их не знал и видел впервые. Здесь у них был шанс начать все сначала. Без монстров, без бесконечного насилия над собой, без нужны выживать. Казалось, именно здесь у них была возможность наконец-то побыть теми кем они изначально и должны были быть, обычными подростками. Со своими мелкими проблемами, типа не выученной домашки или плохо написанной контрольной. Для всех здесь они были просто обычными братом и сестрой переехавшие из глубинки. Да, у них могут быть свои трудности с адаптацией. Но все это мелочи по сравнению с тем, что они пережили в Хоукинсе.

[indent] В коридорах школы царил хаос. Ученики спешили, толкались, громко обсуждали что-то. Это и была жизнь. Для Уилла в целом все это было привычно. Однако, в отличие от него, у Джейн подобного опыта не было. И даже несмотря на то, что она усиленно догоняла школьную программу, что бы без проблем поступить в старшую школу, с адаптацией ей явно было посложнее. Впрочем, Уильям поддерживал ее как мог. Старался объяснять что хорошо, а что не очень. Но это все равно не спасло их от звания чудаков. Уилл умел терпеть насмешки, плюс ко всему он был мальчиком, а их обычно учили справляться со своими трудностями самостоятельно, так что даже в Хоукинсе, когда только ленивый не обзывал его зомби боем, он просто молча это терпел, переживая где то в душе ощущение несовершенства, сублимируя негатив через творчество. Со временем он стал относиться к этому с иронией, да и Джонатан как то сумел убедить его, что на самом деле быть чудаком это даже хорошо, потому что нормисы скучные.

[indent] Друзей у них с Джейн особо не случилось. В ДнД Уилл больше не играл. Да он ужасно скучал по друзьям оставшимся в Хоукинсе. Он сохранил все те чувства, что связывали их компанию. Их безусловная поддержка, товарищество и командная игра.

[indent] Ужасы и кошмары прошлого, постепенно стирались. Сны становились крепче и светлее. Уильям больше не чувствовал того пристального взгляда, что заставлял его затылок покрываться мурашками. Он мог дышать спокойно. И Джейн кажется тоже, у нее больше не было нужды использовать силу, да она и не могла. Может это и к лучшему? Ни какое правительство больше не станет ее искать и заставлять работать на них. Делать, то что никакой подросток не должен. Убивать. Уилл иногда смотрел на Джейн и думал, какого это. Но никогда не спрашивал. Он просто знал, что раз она не сломалась, в ней все еще жил сильный дух. И несмотря на все то что она сделала, она все равно должна вырасти хорошим человеком. К тому же Джойс очень старалась, что бы воспитать Джей как обычную девочку. Естественно ни кто не стирал их прежний опыт. Но кажется здесь, в солнечной Калифорнии у них наконец-то появилась настоящая свобода. Впервые за эти последние пару лет ужаса и боли. 


Когда игрушка ожила, девочка не испугалась, это было узнавание. И такое же узнавание отразилось на лице ее вздрогнувшей от неожиданности матери, и уж чем, а воодушевлением это было назвать очень сложно. Явно, некоторое время назад подобные фокусы имели место и оценены не были. Было напоказ-усталое выражение: это у вас семейное, все понятно.
– Вэл, проверь, чтобы эта гадость потом упокоилась, – сделав вид, будто ничего не произошло и ее только что не выставили (исключительно вежливо!) на кухню, Мелисса только коснулась рукой его плеча, посмотрела сверху вниз: – Хорошо?
– Тебе помочь? – чувствуя недовольство жены, буквально сдвигающийся грозовой фронт, Вэлак, который, кажется, окончательно потерялся между тем, кем ему быть, обернулся ей вслед. Условно отделенное только двумя столбами, пространство кухни почти осязаемо наполнялось тучами. Выставили! Ее! Как крестьянскую девку на женскую половину!
– Сами разберемся… – не оборачиваясь, Мелисса помогла забраться на стул сжимающей игрушку Микаэлле, выдохнула: – Мало мне было вашего гребаного Стиви.
– Стиви – мой бывший котенок! – громко пояснила Мика, явно убежденая, что страшному гостю это непременно будет полезно знать.
– Ну… а я в детстве ящериц ловил, – Вэл пожал плечами и встал, кивком указав в сторону лестницы и явно не собираясь вдаваться в детали истории бывшего котенка.
Все же это был немалый по деревенским меркам дом, родительское гнездо, доставшееся одной из сестер и гулкий коридор на втором этаже говорил о запустении. Жилой выглядела только одна комната. Ближняя к лестнице приоткрытая дверь была украшена рисунком, изображающим, вероятно, принцессу с цыпляче-желтыми волосами и синими кляксами на месте глаз. Рядом еще одна лестница, которую руки хозяина не дошли покрасить, вела дальше, на чердак.
Будто что-то изменилось, и тесная коморка, в свои худшие времена явно служившая кладовой, показалась лучшим убежищем для существа, которое всегда тяготело засесть пониже, прижаться к земле, а то и уйти под землю. Он не боялся высоты, но будто не доверял постройкам, полам и потолкам, и уже тогда, в детстве, часто мог быть обнаружен в пыльных и грязных углах подвалов. Отловленные голыми руками с нечеловеческой реакцией ящерицы были нужны, чтобы посворачивать им шеи и сделать армию: зеленые против пестрых.
Но теперь слабо верилось в то, что одно и то же тот мрачный мальчишка и человек, суетящийся в своем нелепом «кабинете», куда уместился только старый диван (явно сосланный на пенсию из гостиной), письменный стол и целая стена ящиков и коробок с неизменным содержимым. Исписанные тетради, не всегда надежно сшитые, но каждая пронумерована, на каждой проставлены даты, и везде один и тот же острый мелкий почерк. Движение Умбры, колебания орбиты. Столбики странных параметров, складывающиеся в годы и годы. Иногда страницы наблюдений, стыдно-наивных размышлений, случайной документальной хроники затянувшегося одиночества твари.
Слишком долго для земной жизни мастера Вэлака, и содержимое самых нижних коробок покрывала красноватая плесень, и не стоило биться об заклад, чтобы знать ее происхождение – несомненно, влажные леса вокруг заброшенного кошмарного города-порта.
– Это похоже на серии экспериментов, – он уселся на диван, уступив отцу скрипучее кресло и раскрыв на столе несколько пыльных образцов из своей коллекции, махнул рукой: – Пятьдесят лет назад это началось, параметры Умбры стали выходить за рамку стандартных колебаний. Кривизна нормальной орбиты возросла, но раньше она всегда, всегда возвращалась на место. И еще, мне кажется, я сам стал объектом перемен. Субъективно, но ощущение, что, как раньше, уже не смогу. И, я говорил, проблемы с управляемостью, я сохранил один образец, здесь, недалеко.
Он словно отвечал урок, спешил и сыпал деталями, будто что-то боялся упустить. Будто снова тот мальчишка, тощий и слишком тихий для нормального ребенка, стоит перед троном могучего некроманта и пересказывает заученные наизусть тексты. Уровни допустимых параметров ведущей луны, условия конфликтов лун, разновидности и способы применения тварей; он сам одна из таких тварей, рукотворная и редкая. И у него было огромное, непомерно темное и великое будущее – но было тогда. Теперь все оно, его время, уместилось на тесный чердак с крохотным окошком. Или нет, не все. Что-то еще внизу, на первом этаже, где слышен звонкий возмущенный голос и второй, что отвечает ему…
А может быть, ему просто страшно. Страшно не от того, как легко схлопнулись две половины его жизни – одна с другой, словно книга закрылась и теперь злой король Гордред неестественным образом соседствует с мышкой и зайчишкой с соседней страницы. Бывает, это можно пережить. Твари страшно, когда кто-то приходит за ее, за твариным, когда приходят, чтобы убить. Загнать, окружив флажками, или отравить, заложив яд под полы, или ее невидимую черную луну сделать больной и бессильной, и уже никогда не бояться страшного воздымающегося крика по ночам. И тварь обращается к своему хозяину, лебезит перед ним, обещает отдать все, что захочет, и заглядывает в глаза пристально и просяще: чтобы дал жить дальше. Чтобы исправил все, что неверно. Будто все можно исправить, зачеркнув в тетрадках.