Странник от рождения ничего не имел, у него всё отняли ещё когда отказались, оставив в веном сне. Оттого странно было приобретать, оттого невозможно было отказаться от приобретенного. Он прошел через множество (навязанных, насильственных, вынужденных) процессов, чтобы оказаться в той позиции, в которой был сейчас. В которой более не искал ни божественного признания, ни становления тем, кем полагалось быть по праву создания. Он время от времени повторно проходил этот путь вновь внутри своей чертовой черепушки, но то — прошлое. Которое не переписать, не отменить, сколько не вноси коррективы — чему положено свершиться, то не окажется стёрто. Может, и ему тоже следовало случиться. В конечном итоге, это стало данностью или ответом.

Говорить о себе-том он мог спокойно и свободно, иногда разделяя, а иногда объединяя этх-тех двух себя. Не то чтобы оно не задевало, но как раз то, что задевало — Странник находил болезненно удовлетворявшим, какое-то несравнимое, сложное ощущение, будто бы придававшее всему этому веса и смысла. Тому, кто вечен, кому, кто пережил и переживёт ещё множество поколений людей, но кто теперь не будет стоять над ними — это стремление (его потеря) стала платой, взамен дал шаткую, но никогда прежде не имевшуюся имитацию спокойствия.

— Не отказался бы. Никогда — добровольно. Когда это ещё имело значение, — отозвался без пиетета, агрессии, оправдания или чего-то едкого. Констатировал то, что пережил. То, что понимал. То, можно было увидеть со стороны. Не только на своём примере, но и на простом смертном, занявшем его место — и кончившим точно также. — Они оба.

Странник перевёл не тяжелый, не счастливый, совершенно точно непонятный взгляд на Буэр. Всё равно пришедшей к нему после всего. Принявшей. Видевшей... собеседника. В таком как он. И, чего греха таить, не ошиблась как минимум с последним: более подходящего собеседника ей взаправду не сыскать. Не когда речь шла о том, что творилось внутри. Людей, общества и прописываемый ими (или судьбой?) историей.

— Дети жестоки. Особенно жестоки. Потому что сначала не понимают своих действий, затем им прощают, потому что они дети. Потом дети становятся взрослыми, расширяя границы осознания своих поступков. Их больше не прощают, но они уже познали вкус. И сами прощать не намерены. Только делать то, что делали детьми, теперь разве что взрослыми, — Странник видел это множество раз. Везде, где был, везде, где останавливался. Такого права и возможности не имелось у него, но так работал мир кругом. Все проблемы — это последствия принимаемых решений и неправильной на них реакции, глупости и недооценки последствий. Смешать это с амбициями, болью и человеческим фактором — вот вам и рецепт, с которым ничего не сделать. Только учитывать и, в том или иной степени, манипулировать, направляя в желаемое русло. В добро или зло, в движение или остановку, в созидание или разрушение. Странник прежде выбирал разрушение. Тот человек, оказавшийся на его месте — тоже. Считая, впрочем, что выбирал созидание. В этом кукла не сомневался.

— Кто-то получает по голове от того, кто выше, и боится повторять. Кто-то находит занятие, в которое можно выразить свою жестокость. А кто-то всего себя вложил в то, без чего его уже не будет. Мысли, время, усилия и смыслы. Для простых людей, смертных и заканчивающихся быстро, это имеет особое значение.

Пронаблюдав за манипуляциями архонта, лишь усмехнулся. Если бы жук ползал по Страннику, то тот бы его точно прихлопнул: попутал берега и забрался не туда, так пусть же знает за то цену. Или всё-таки нет? Да без разницы. Они говорили о другом. Буэр ждала другого. Она, хм... сомневалась чтоли? Советовалась? Или ей не нравился "правильный ответ", отчего пыталась теперь найти лазейку, чтобы выдать другой, найдя ему достаточное обоснование. Этому мысли хмыкнул ещё раз.

— "Незнание закона не освобождает от ответственности". Универсальное правило, куда не сунься. Не просто так универсальное, — он оборвал травинку с земли, даже несколько, и принялся бездумно сворачивать из них кольцо.

— Разница между людьми и богами заключается в праве на ошибку. На возможность эту ошибку... пережить. Отменить. Осмыслить или переосмыслить. Повторить или исправить. Ни тягот времени, ни времени тела, ни давления последствий, — поглядел на огонь, едва качнул головой своей мысли, а после вновь скосился на Буэр. — Тот, кого называешь дитем, им же для тебя и скончается. Это вообще не то, о чём стоит думать. Ты начала не с того.

Заворошив колечко из травинки, Странник покрутил его в пальцах, глянул через него в костёр, а посте бросил в огонь.

— Измени в этой дилемме всего один, но ключевой элемент и посмотри, как изменится твоя перспектива, — хмыкнул, потянувшись. Сильнее натянул шляпу на лоб, переведя взгляд на пламя. — Если бы преступление этого "дитя" заключалось в том, что он убил человека, семью или деревню, что было результатом его осознанного решения, но благополучно позабыл обо всём: задавалась ли бы ты этим же вопросом? Имела бы его память значение, когда убитых людей не вернуть? Дать ему второй шанс, лишив последствий — это было бы справедливо, милостиво?

Пару мгновений немигающий взор Монстра застыл на Невесте. Пугающая картина в прыгающем свете факела на стене. Лишь многие годы спустя он будет скрывать свои шрамы, но сейчас лицо-мозаика исказилась гримасой фактически отвращения, заставляя шрамы натягиваться до предела.
— Они бояться того, чего не могут понять. Загоняют в угол, пытаясь поймать и разобрать по косточкам, чтобы понимать, как это работает. Они так делают и с себе подобными. Но я, — он приблизился почти вплотную, крепко сжимая ее руку за запястье — Не позволю им это сделать с нами. Если потребуется — я буду опасным.
Слова скорее походили на глубокий рык опасного зверя, готового вот-вот кинуться на дрессировщика, который слишком активно щелкал кнутом. Люди жестоки по своей натуре, все что для них новое — все это считается неправильным, опасным, запретным. Они страшатся небесной силы и что она их покарает, если они оставят бродить по земле их тела, что застряли между миром живых и мертвых. Он не просил себя таким делать, а вот ее появление — осознанный выбор. Самое ценное сокровище, величайший дар, который только может подарить судьба. И он не позволит отобрать это у него.
Фарнкенштейн потянул ее за собой, вниз по винтовой лестнице. Гул толпы под замком был больше похож на рой злых шершней, чей улей потревожили. Он засел в голове, впиваясь жалом в воспаленный мозг, оставляя место только боли и гневу. Шаги отзывались гулким эхом, вдалеке он слышал голос отца, который словно пытался кого-то утихомирить. На секунду, на последних ступенях, он остановился, выглядывая из-за угла. Пожилой доктор активно жестикулировал, пытаясь сказать что-то солдатам, которые держали его на мушке.
— Wo ist dieses monster, herr doktor? Antworten Sie sofort!* — один из камзолов почти что ткнул Виктора в грудь краем своей сабли.
— Ich versichere Ihnen, sie irren sich, hier gibt es keine monster. Ich lebe hier allein mit meinem diener,** — голос Виктора был удивительно спокоен и даже почти не дрожал. Сомнительно что что-то может напугать человека, который проводит свой досуг за сшиванием трупов в идеальное существо. Солдат поднял ладонь и наотмашь, тыльной стороной хлестанул мужчину по лицу, от чего тот упал.
— Bring mich nicht dazu, dich zu schlagen, alter mann!***
Звук удара порвал тишину. И именно эта картина стала эквивалентом красной тряпки для монстра. Он отпустил ладонь Невесты и сделал несколько шагов вперед, глядя стеклянными глазами на солдат. Те повернулись к нему, с ужасом рассматривая мертвенно-бледное тело с сотней стежков и шрамов.
— Сын, стой! — Виктор успел выкрикнуть это, но Монстр не слышал. Он видел пару алых капель крови, что стекали по подбородку доктора от разбитой губы, видел ужас в его глазах. Но было уже поздно, чтобы останавливать. Он гортанно заорал, вложив всю боль и отчаяние в этот крик, чтобы сами небеса могли его услышать в эту ночь.
Разбежавшись, Монстр повалил офицера на землю, обрушив на него град ударов.
— Не смей трогать мою семью! — крик эхом отражался от стен, смешиваясь с криками мужчины, на которого он налетел. Сдерживать свою ярость просто уже не было смысла, она вырывалась как пар из кипящего котла, который вот-вот рванет. Удар по лицу, еще один, потом еще. Крик утонул в булканье крови, которой наполнился рот австрийца, а Монстр продолжал наносить удар за ударом, превращая его лицо в кашу. Но этого было недостаточно, каждый кто поднимает руку на отца или его Невесту этой руки и лишится.
— Прошу тебя, сын… — Виктор отчаянно протянул руку, пытаясь найти свои очки, но лучше бы он не видел этого зрелища. Монстр вновь взревев, поднялся и с силой обрушил удар ноги на грудную клетку солдата, заставив выпустить фонтанчик крови изо рта. Перехватив руку, ту самую которой он ударил Виктора, Монстр с силой начал ее тянуть. Зала наполнилась воплем боли и отчаяния, остальные два солдата просто оцепенели от страха, сжимая свое оружие. В крику прибавился звук ломаемой кости и чавкающий, липкий звук отрываемого мяса. Уперевшись ногой, он снова дернул руку, окончательно отрывая ее от тела. Кровь щекотала ноздри, оставляла странный привкус металла во рту. Он не ощущал запахов и вкусов — до этого момента. Кровь была сильна, кровь могла передать боль и отчаяние. Монстр схватил руку словно палицу, став наносить удары по голове австрийца, который уже не мог даже кричать, лишь хрипел и булькал в агонии, не в силах перенести эту боль.
Каждый удар сопровождался липким звуком разливающейся крови. В каждый была вложена боль и злоба, усиливаясь внутри остатками душ тех, из чьих тел он был собран. Все они пели ему, завывали, образуя жуткий хор голосов по ту сторону, говоря лишь одно…
УБЕЙ ИХ
УБЕЙ
УБЕЙУБЕЙУБЕЙУБЕЙубейубейубейубейУБЕЙ

УБЕЙ

Ты или тебя
Ты или они
ТЫ — МОНСТР
Голова треснула, словно яйцо. Он поднял полный безумия взор на солдат. Те наконец начали понимать, что если не сделать что либо, то они будут следующими. За дверьми была еще толпа и скоро она хлынет сюда потоком, снося все на своем пути. Почти что рядом с его лицом просвистела алебарда, полоснув по плечу. Схватившись за древко, он подтянул солдата к себе, швырнув его в стену. Его мышцы не знают боли, не знают усталости, но рвутся как нити. Они все еще слаб, но сегодня станет сильнее. Они видели в нем монстра — они его получат.
Второй солдат закричал в отчаяние и метнулся к нему с саблей. Удар по грудной клетке должно быть был очень болезненным, но он едва ли его ощутил. Быть может у него и были чувства, были ощущения. Но прямо сейчас он ничего не ощущал. Снова рыча как загнанный зверь, он ударил нападавшего древком алебарды, ломая его и вонзая этот кусок дерева в шею.
И когда тело солдата упало на пол, резкий толчок пронзил его со спины. Он опустил взгляд на сою грудь, откуда торчал клинок, прошедший через его спину. На пальцах была кровь — его кровь, темная, густая, больше похожа на сироп. Она почти даже не стекала, просто образовывала крупные капли.
— Прости сын, я не могу позволить тебе это сделать! Я создал чудовище. Только она заслуживает, чтобы жить! — Виктор сжимал клинок, который подобрал с пола, сильнее надавливая на рукоять, погружая в тело своего творения.
Без Нее не будет тебя. Если не будет тебя, Она достанется кому-то еще. Разве это правильно?
Только чистая злость. Первородная, обжигающая, всепоглощающая. Монстр дернулся вперед и развернулся. Он взглянул на создателя, видя на его лице даже не страх, а…отвращение? Как он может поступить так с ним, творением рук своих?
Подняв руки, Монстр схватил доктора за голову и поднял над полом. Тот беспомощно заболтал ногами, лишь крича, пока мертвые руки с силой сжимали череп.
— Ты не Бог, отец. И никогда им не станешь, — произнес он и снова с силой надавил на череп, выдавливая глаза старому доктору, заставляя голову треснуть как орех. Мгновение и его тело уже лежало на полу, лишь пальцы поддергивался в конвульсиях умирающего тела. Монстр выдернул клинок и бросил его на пол, переводя взгляд на дверь, которую уже выламывали с той стороны.
И только в этот момент он посмотрел на Невесту. Боль, страх, ужас, отвращение — весь спектр эмоций на ее лице от увиденного.
— Я должен был, — это все что он произнес, делая шаг к ней — Они убьют нас, даже собственный отец от нас отвернулся! Идем со мной если ты хочешь жить! — и с последними словами дверь разлетелась  щепки, запуская толпу.

* — Где вы держите монстра, герр доктор?
** — Вы должно быть ошиблись. Тут нет монстров. Я живу один со своим слугой
*** — Не заставляй меня тебя бить, старик!

М о н ц а.
священная корова. великий по масштабу и вкладываемому объёму значений гран-при. “домашняя гонка Ferrari” - жалкие три словца, не способные вместить в себя весь поистине безграничный смысл этого события.

Монца - венец сезона, несмотря на то, что она находится ни в самом начале, ни в самом конце. Монца- то место, где любой подданный Красной Конюшни не то что должен - обязан уж если не выиграть, уж если - не приведи господи - не занять место на подиуме, то хотя бы показать такой класс, чтобы зрители ушли впечатлёнными, счастливыми, благословлёнными, прикоснувшимися к Великому. до следующего года.

а ещё она выпадает на его день рождения, но это уже, конечно, абсолютный пустяк.

как он там говорил? тифози невероятные - их чрезвычайное, безумное количество буквально везде, и от того любая гонка становится домашней. но Монцу не может переплюнуть ничто. ни даже Сильверстоун с Зандвоортом, ни его собственная родная Барселона, н Мексика - ничто. бушующие в экстатическом шторме красные волны фанатов захлёстывают Карлоса с головой, норовят свести с ума, опьянить, ослепить своим напором, но он остаётся верен себе. разумеется, он старается играть положенную роль; прилежно отрабатывает все ивенты, все интервью и фотошуты, красиво носит красивую одежду и сверкает глазами там, где ими надо сверкать. и по началу всё очень даже неплохо - они с Шарлем идеальная команда, два красивейших гонщика на гриде в парадной форме Скудерии, рука об руку на потеху публике - как ни крути - просто мечта.

беда только в том, что Карлос немного другой. его безбашенность это скорее методичность. его безумие - на самом деле холодный расчёт. стратегия и стабильность, уверенность там, где, возможно, нужны риски. вполне вероятно, это делает его плохим гонщиком - плохим кандидатом в первые номера. зато? он куда чаще доезжает до финиша. зато зато зато.

Сенна тоже взял назад свои слова про атаку при малейшей возможности, но об этом мало кто помнит.

холодные тиски контроля встают на пути красных волн высокими дамбами - и, быть может, именно это позволяет испанцу сначала взять поул, а потом и держать Макса позади целых четырнадцать кругов - что-то немыслимое в этом сезоне. затем ещё восемнадцать сдерживать Чеко и второй Ред Булл - попробуйте сами, когда ваше заднее крыло стирает задние шины в труху будто наждачка. большее сделать с этой машиной и этим сетапом не смог бы и Господи Бог, а Карлос - всего лишь человек.

и умом... умом - как минимум какой-то его частью - он понимает то, что сотворил потом Шарль. понимает порывы, улавливает смысл, соглашается с мотивами. шоу. представление. что-то щекочущее нервы на самой грани; то самое самое, зачем все эти кроваво-красные волны сюда сегодня стеклись, за что заплатили деньги. но всем остальным?

браслет с именем монегаска на руке обжигает кожу - ощущение фантомное, но оно вполне реально зудит в мозгу и мешает, мешает, мешает. однако Карлос не из тех людей, кто в порыве срывает их с запястья, рассыпая бусины по полу красно-белым фонтаном, нет. он аккуратно снимает все четыре - и тот, где набрано его, и тот, где Феррари, и Шарля и красную, повязанную на удачу нить в придачу - откладывает их в сторону, а потом медленно, не торопясь умывается холодной водой, не поднимая на зеркало глаза.

реакция абсолютно детская, идиотская, она ему не нравится, но уж как есть: он не всегда ведёт себя как адекватный взрослый, и, к сожалению, для них, пилотов - особенно породистых, членов династий - Ф1 это такая своеобразная норма. по крайней мере он не устраивает сцен. не закатывает истерики. по крайней мере не вслух.

браслеты - он косится на них, а потом выбрасывает из головы, вытаскивая на свет божий коробочку с запонками и заколкой для галстука (к сожалению, с логотипом его “любимой” конюшни, но только так тому сегодня быть) - вообще такая, леклеровская привычка, его деталь и неотъемлемая часть. сложно сейчас сказать, почему именно испанец всё же изменил себе и стал “экспериментировать”, добавляя сначала один, потом два, дойдя в итоге аж до четырёх, но. сегодня это перестаёт быть комфортным. сегодня хочется больше себя. больше строгости, больше классики - закрыться ей, словно коконом, закупорить себя как можно плотнее и чтобы ото всех.

поэтому брюки с идеальными стрелками; рубашка белее самой белизны; узел на галстуке - совершенный Элдридж; начищенные до блеска ботинки; сияющие запонки. текст торжественной речи тут же, на столике, и Карлос то и дело бросает на него взгляд, повторяет слова, перекатывает на языке обороты, пытаясь как-то импровизировать, вставляя свои, заменяя что-то синонимами. в конечном итоге заучивает многое как есть, бросая попытки придать больше жизни этой блёклой, но вместе с тем пафосной бессмыслице.

Ferrari Roma в нестандартном для себя цвете Blu Corsa ждёт его заведённой. брелок ложится в руку легко, сам Сайнс помещается в машину как влитой - словно всю жизнь водил не Гольф, а только этих красавиц - и хоть бы он сам, если честно, предпочел бы вести Portofino, её, к сожалению, решили заменить. и он сегодня - часть этого процесса, часть рекламной компании без слов “реклама” на борту.

путь от их своеобразного лагеря до Four Seasons, где проходит большой вечер, не то чтобы длинный и не то чтобы сложный, и по идее должен отнять у него максимум полчаса. на фоне Sting сокрушается, что нет ничего хуже, чем идеальная любовь, с которой что-то пошло не так, и Карлос фыркает, качая головой, когда приближается к очередному светофору - действительно. наверное. впрочем, то, что клубится дымом пережжённых шин между ними с Леклером сложно назвать идеальной любовью. сложно назвать любовью? сложно назвать “их” - это точно.

упрямо желая отвлечься, он возвращается к повторению речи - шевелит губами, произнося первые строки, пока глядит на бездушный красный свет. но концентрации его отмерен срок недолгий - слишком знакомый, слишком очевидный звериный рёв рядом разрывает вычурные фразы и завуалированные комплименты в клочья, в мгновение не оставляя от них и следа. Сайнс даже не вздрагивает, но узнаёт колкий танец адреналина в крови, моментально вбрасываемый от одного только этого голоса. Карлос словно знает заранее, что последует за этим на самом деле не требующим ответа вопросом; чего он не знает - всё никак не может понять - так это бесит его это, радует, заводит или нет.

он последний раз смотрит вперёд, и слегка поворачивает голову, молчит. ловит этот полный танцующих рейв чертей взгляд, ловит подмигивание. в машине он уверен; в себе тоже; в Леклере? больше всего и всех.

смену на зелёный он даже не то чтобы видит периферическим зрением - чувствует абсолютно всем телом. удачно сменивший британского поп-рокера Worakls аккуратно набирает темп, когда Карлос не глядя, не отрывая взгляда от Шарля, переключает передачи и от всей души давит на газ.

каэйа никогда не хотел знать своего отца — он помнил, как его просто выкинули и оставили где-то там, в лесу, пока люди не приехали и не забрали его. он ненавидел своего отца — однажды он видел его лицо, еще в самом детстве, но разве это можно было бы сравнить с тем, как другие росли с родителями? нет. все, что было у кэйи от него — презрительное мне не нужен бастард, что въелось в его голову и сознание так крепко, что кэйа навсегда запомнил; ему разрешили носить фамилию, а женщина с мужчиной, что его воспитывали — старались сделать для него абсолютно все. они были учтивы, они были строги и прививали ему все возможные и невозможные привычки, но...

но кэйа рос, кэйа с отличием закончил юрфак и, собственно, после этого объявился папаша. сказать, что он практически рассмеялся от того, что они нихуя не были похожи — не сказать ничего. во всяком случае, так ему казалось, но когда тот сказал ты идешь со мной, а кэйа отказался — его скрутили и просто притащили в особняк, который был напичкан не только чертовыми камерами, но еще и телохранителями. они менялись постоянно, везде стояла прослушка, но, как уже было сказано, кэйа в рот все это ебал.

его задача была проста — сделать жизнь своего «отца» невыносимой, а даже когда он получал оплеухи, даже когда тот скалил зубы и говорил с ним совершенно не скрывая ярость, кэйа лишь склонял голову и хмыкал. все это было чертовски сложно — его вырвали из того мира, к которому он привык и притащили в чертову золотую клетку, и сначала он правда пытался сбежать, но когда однажды папаша буквально притащил его к себе на ковер, кэйа смотрел на него зверем.

— я сделаю все, чтобы обломать тебе зубы и крылья, — говорил мужчина без имени, потому что кэйа даже не собирался его запоминать.

— попробуй, — вторил ему кэйа, затворяя дверь громче любой другой, которая хлопает. о, нет, он не был истеричкой — он быстро научился стрелять, он увлекался конной ездой и, в принципе, мог бы быть хорошим человеком, но оставался им где-то глубоко внутри, потому что это было соревнование, в котором будет лишь один победитель. и им будет он. ему доставляло видеть, как мужчина бесится, как у него буквально стираются зубы, но каждый раз их разговоры были полны холодной ярости — тот старался объяснить, что кроме кэйи у него никого не осталось и все должно перейти ему; кэйа объяснял ему, что ему нахуй все это не надо и не пошел бы он на три веселые буквы.

но все это не срабатывало — тогда пошли крайние меры: он не спускал деньги, но покупал самое дорогое вино, надирался в хламину и даже сваливал от своих телохранителей, потому что, опять же, в рот он все это ебал; однажды он притащил даже какого-то качка и сказал, что это — его любовник, на что отец вышел из себя настолько, что кэйа буквально ликовал.

вот только все это вскоре стало почти рутиной — игры в казино, хождение по выставкам и улыбка, которая скрывала за собой пустоту. он мог быть цельным, он мог быть каким угодно, но никогда бы не стал настоящим. его лиши этого, как бы он не старался этому противиться. его лишили свободы золотой клеткой, но кэйа был бы не кэйей, если бы не находил каждый раз когда ему запирали дверь, он бы не выскальзывал в окно.

возможно, отцу это и надоело в конечном итоге, но кэйе было настолько насрать, что вчера он пошел в чертово казино и надрался так, как никогда; только под алкоголем он мог быть свободным, только под алкоголем он мог беззастенчиво флиртовать с каждым, кого увидит и кто на него клюнет. еще бы — тонкие ключицы, подтянутый стан и глаза, один из которых был скрыт повязкой. флер неизвестности, флер чертовой какой-то недосказанности.

он не помнил, как добирается до своих покоев, не помнил, как задергивал шторы и шел в душ, чтобы смыть с себя все запахи, которые прилипали к нему; ему ничего не снилось — спасительная темнота всегда была его лучшим другом в такие моменты, потому побудка казалась варварством.

— какого хуя?, — он чувствует, как чужой голос проникает внутрь, но ничего не делает; он чувствовал, как чужой голос заставил его вздрогнуть и зарыться в подушку — благо, у него не было похмелья, зато резкий свет резанул по глазу, который совершенно был отличный от другого. он прятал его всегда под повязкой и сейчас, когда его чертово сознание вдруг решает проснуться окончательно, он одним выверенным движением наставляет на мужчину глок.

— кто ты и что ты здесь делаешь, — кажется, он уже знает чужой ответ, но ему все равно интересно. настолько, что он щурит собственные глаза, а после хмыкает и взводит курок, — считаю до трех, — это самое глупое, что он мог сказать, вот только... вот только его тело едва ли прикрывала одна простыня, а сам он даже не смущался того, что мужчина напротив ( красивый, между прочим, как черт, смотрел на него и не отводил взгляд ).

— тебя подослал отец?, — глупый вопрос, но совершенно не пытающийся скрыть раздражение, — можешь послать его нахуй и сказать, что я не нуждаюсь в няньке. а теперь — съеби.

кажется, именно где-то здесь мелькает ощущение, что у них находит коса на камень, но кэйе все равно.

Домино не двигался с места. Не успели толком затечь, заныть от статической нагрузки плечи, как послышались чеканные шаги военного спецназа. Под грубыми берцами залязгали осколки стекла, выломанного из оконных рам и витрин. Нечто хрупкое, скорлупочно-пластиковое сердито треснуло под подошвой. Незваные гости распинывали драные коробки из гофры, подбираясь к Осборну без спешки. “Ты никуда не денешься, своровская шавка”, — вот, что это значило. Наконец один из противников наклонился, чтобы подобрать оставленные снайпером пистолеты. Выпрямляясь альянсовец глаза в глаза столкнулся с цепким интересом Домино; рейдера занимало, кто это здесь явился по его душу. Он многих знал в Альянсе, если не по именам, то в лицо. Для кого-то снайпер Осборн был “тем самым”, за кем “бешеная сука Грэйс явилась собственной персоной”. Кто посмел выстрелить во всесильного Чезаре и уцелеть после этого... не иначе как чудом. Кто вернулся из мясницкой, оборудованной в контейнере, в отвратительном состоянии, а теперь, гляди же ты, шляется по мегаполису, как ни в чём ни бывало. Но существовали и те, для кого имя Домино не значило ровным счётом ничего.
— Паернись! — гаркнул незнакомец.
Осборн подчинился. Трепыхаться сейчас гарантировало снайперу появление в организме новых дырок, и это-то при условии, что его и количество наличествующих полностью устраивало. Рейдер что, киборг какой, чтобы в одиночку развалить целый отряд подготовленных бойцов? Действовать хитростью — вот, вероятно, единственное, что оставалось Домино. Он быстро бегал и великолепно плавал.
До поры до времени Осборн не дёргался, позволив увязать себя в “наручники” из двух строительных хомутов. Сами со себе такие хомуты довольно легко ломались, и Домино проделывал подобный фокус не раз и не два, часто на время и на спор, но одновременно две таких полоски автоматически дорисовывали сей задачке звёздочку. Осборна не обыскивали, при снайпере остался и ка-бар, и армейский консервный нож, и тонкая полоска дрянного металла, обломок лезвия канцелярского ножа, загнанный в подгибку ткани штанины. Численное преимущество вселяло противникам небывалую беспечность. Хомуты стянули запястья; Домино буднично и спокойно вывели на улицу, словно изловили какого-то дебошира, не более. Вывернув одну из кистей, снайпер ощупал пластиковые полосы.
“С пеньковой верёвкой я бы справился быстрее”, — посетовал Осборн.
— Шагай! — подтолкнули его в спину.
Домино неприязненно покосился на руку наглеца, но поостерегся выёбываться. Любые прикосновения посторонних Осборн крайне не приветствовал, до отвращения. Личный Абу-Грейб, вынесенный Домино из альянсовской “урсы”, оставался с ним. Вонял солярой, прогорклым маслом, стухшими рыбьими потрохами, спёкшейся плотью и просоленным металлом — кровью. Мог ли он снова угодить в мясорубку и вернуться оттуда нормальным человеком? Насколько вообще этот Домино Осборн оставался нор-маль-ным?
Через несколько минут к конвоированию пленного присоединился человек, который, скорее всего, и руководил сборищем. Рейдеру хватило одного-единственного оценивающего, скользящего по экипировке прикосновения глазами, чтобы распознать в противнике коллегу — другого снайпера. Он-то и выследил маленький отряд Своры — двух сопливых щенков и командира, который тем не менее псом себя называть отказывался.
— Я их отпустил. Если твой щенок не сглупит, то вытащит второго живым, — будто прочитав мысли Домино, начал альянсовец. — Но идти ему надо побыстрее, не задерживаясь. Ночи тут холодные, второй не протянет долго, у него уже началась анемия. Этот долбан никак не мог понять, куда засовывать жгут.
“Узнаю остолопа Ханта”, — невесело улыбнулся Осборн.
— Рад, что ты человек слова, — сухо ответил Домино собеседнику.
Осборн немало потаскался по здешним местам в бытность свою обыкновенным сталкером. Найти отсюда дорогу обратно в своё поселение Домино мог и без карты. Но для этого требовалось освободить руки, сбросить с себя хвост военных, а потом...
“Машину забрали щеглы. Надеюсь, что забрали”.
Денни и Тим приедут в участок, сообщат о стычке с Альянсом, и альфа отправит в Байонн кого-нибудь выяснять у Харди Найта, на каком основании схвачен командир Осборн. Впрочем, могло оказаться и так, что местная шайка-лейка в самоволке, действует по собственному разумению, и вот тогда да, понятно, почему уродцы сцапали не последнего человека Своры без малейшего опасения.
Пиздец.
Тем временем Домино завели в какое-то здание, одно из многих, спасибо, что хотя бы зачищенное от дохлятины. Проводили наверх, по скрипучим ступеням, застеленным пропылённым ковролином, серым от грязи сапог. Для расстрела не слишком ли много возни? Да и Чейз совсем в другой стороне квартируется. Мразота злопамятная.
— Зачем ты убил Эдди?
— Кого? — вырвалось у Осборна.
Приснопамятный Эдди не обладал сколько-нибудь выдающимися признаками, чтобы Домино как-то по-особенному выделял бедолагу в череде тех, кто попадал в перекрестье оптики. Осборн мог перестрелять с десяток таких Эдди и не запомнить ни одного. На лбу-то больше входного отверстия пули не написано. Домино слегка растерялся от вопроса, но в следующее мгновение огрызнулся:
— Ты бы хоть уточнил какого. Но в любом случае существует всего три варианта. Номер один — человек представлял собой угрозу лично мне. Номер два — угрозу тем, кого я хотел защитить. Третий и наиболее вероятный — являлся целью, обозначенной командованием Своры.
Осборн снова изогнул запястье под немыслимым углом. Природа не подарила Домино выдающейся физической силы — скорее самую обыкновенную, среднестатистическую, — но наделила изумительной гибкостью, которая лишь слегка пострадала с возрастом и травмами. В заднем кармане валялась зажигалка — совсем простенький дурацкий Bic; Осборн давно бросил курить, а привычка таскать с собой источник огня и не один осталась.
Планируя воспользоваться тем, что сидит к собеседнику лицом, а стянутые запястья спрятаны за спиной, Домино собирался нагреть “замок” — своего рода коробочку, в которую входит хвост полосы. Плавясь, пластик становится податливым: рано или поздно фиксатор либо ослабнет, либо и вовсе расплавится. По опыту Осборн знал, что потребуется всего десять–пятнадцать секунд такого нагрева, и то, что боль от липких наплывов опалённого пластика будет адская... Но выбирать не приходилось. Либо это, либо смерть. За какого-то Эдди, что за кретинское имя вообще?
Чтобы немного потянуть время, Осборн поинтересовался:
— Командир Харди Найт в курсе, что я здесь? Мы ведь с ним пообщались в позитивном ключе, по-доброму, когда он завалился почтил нас визитом дней так пять назад.
Лицо неизвестного перед ним казалось Домино странно знакомым, до колючего холодка на кончиках пальцев. Но если так поразмыслить, он столько альянсовской шлаеботы пересмотрел, что многих успел запомнить по бессовестным харям. Осборн плавно-плавно, не двигая плечами, вытащил из кармана зажигалку. Пользуясь надсадным старческим бухыканьем разбитой створки окна, Домино улучил момент и поддел кремень подушечкой пальца. Занялось пламя.
Горячо лизнуло в запястье, но снайпер не подал и вида. Пытки, допросы... сколько раз он проходил подобное? Контейнер номер триста пятнадцать сколько-то там изуродовал Осборна, наставил шрамов, но не сломал волю к сопротивлению.

быть снова во дворце кажется жене странным, но успокаивающим. она никому не могла признаться, что чувствовала себя спокойно только в этих стенах,  даже если они — снова — прутья золотой клетки. она выросла в большом дворце и знала его едва ли хуже чем малый дворец. она знала все секреты большого дворца и  все тайные переходы в дворец малый. все тайные ходы, которыми много раз среди ночи скользила в кабинет дарклиенга или провожала тайных гонцов за стены ос-альты. не смотря ни на что дворец был ее д о м о м, и белые с золотом потолки, расписанные на все возможные мотивы, служили куда лучшим небом для сафин. хотя казалось бы, путешествие с дарклингом должно было ее примирить с бесконечностью голубизны [легче было только ночами] необъятность неба и его переменчивость заставляли женю сжиматься, желать стать меньше, н е з а м е т н е е. даже прогулки по парку, которые когда-то приносили радость, теперь вызывали тревогу: каждый шорох листьев, каждый порыв ветра казались предвестниками чего-то ужасного [что вот-вот что-то пойдет не так]

— и я тебя... — произносит женя, тем самым делая себе больней, ведь это все — очередная игра, которую ей предстоит вести. и все равно ей хочется обнять алину, только женя боится нарушить это хрупкое перемирие — сделать неосторожный шаг по тонкому льду доверия. ей тяжело признаваться себе, что она тоже скучала. скучала почти с той же силой, как и по нине... алина стала первой настоящей п о д р у г о й за долгое долгое время и это теперь разбивало ей сердце [но разве у нее есть выбор? разве у нее хоть когда-то был выбор?]

сафин сцепляет пальце перед собой и смотрит в пол — алина теперь надежда всей равки и главное событие ос-альты. — поздравляю с помолвкой, — конечно женя там была, конечно она все видела. она даже гордилась алиной, взбунтовавшейся и показавшей им всем что у нее есть стержень и воля, которую так просто не сломить. ткачиха почти засмеялась, видя обескураженное лицо царицы и поморщившегося царя. она гордилась николаем, который знал все важные шаги в этой игре и пока ни разу не оступился. конечно ей больно, но женя верит, что это все п р а в и л ь н о, что только так у гришей есть шанс перестать быть изгоями общества и предметами охоты. когда если алина станет царицей равки, то может у них получится примириться с дарклингом? [наивные мечты о мире для всех]

ее мысли снова вернулись к дарклингу и тому, как он [опустим детали] всегда был на ее стороне. даже когда ей было плохо. даже когда она была доведена до отчаяния — он в с е г д а был там для нее. ведь именно его тени убаюкивали маленькую сафин, когда она засиживалась за полночь в кабинете генерала. ведь именно он научил ее стойкости и терпению, как и умению нести ответственность за собственный выбор и поступки [если николай для нее — любовь всей жизни, то генерал кириган — безоговорочный бог] ведь именно он дал ей ж и з н ь, увезя из той деревни — она никогда не сможет вернуть ему этот долг, как ни старайся.

— или правильнее теперь обращаться ваше величество? — позволяет на секунду взглянуть в лицо алины, чтобы сверкнуть озорством в глазах и короткой улыбкой. в глубине души женя боялась, что алина пришла с ней ссориться и выгнать ее из дворца, но как в этом признаться самой себе? [как ей потом объясниться перед дарклингом?] сжимает пальцы, впиваясь ногтями в нежную кожу и убеждая себя, что все пройдет хорошо. то самое хорошо, которым так щедро кормят всех окружающих даже не умеющие лгать. слова "все будет хорошо" произносились женей так часто, что давно потеряли для нее смысл. "все хорошо" так часто повторялось женей, что губы сами складываются в послушное: — все хорошо, проходи...те. — на всякий случай поправляется сафин.

Heavens — Starluxe

[indent]Морской запах лизнул свежестью его лицо как только башни Кур-де-Фонтейна показались из-за голубой дымки утреннего тумана. Величественный город дышащий ритмом стремительного прогресса, где слились воедино рукотворные механизмы и животворящая прелесть воды, вновь принимал гостей из далеких земель. На этот раз под гордым флагом Ли Юэ в него вошло судно, чьи алые паруса горели в лучах рассвета словно нетленные крылья феникса, обращенные к небу. И многие жители индустриальной столицы, чей ритм жизни только входил в привычное русло в столь раннем часу, уже обращали взгляд на яркий всполох цвета украсивший тем утром порт Ромарин. Новые экзотические товары из отдаленных уголков Тейвата! Новые сплетни, новые сувениры, новые возможности, от которых мало кто мог отказаться... Ах, quelle joie! — вздыхали бонвиваны, шагая по мостовым с улыбкой и задором, словно каждый день в Фонтейне был маленьким праздником.
[indent]Корабль мягко скользнул вдоль каменного причала и, послушный рукам портовых рабочих, вскоре замер, пришвартовавшись у кромки воды. С глухим вздохом натянулись канаты, корпус едва ощутимо вздрогнул — путь был окончен. На верхней палубе, в стороне от суетливо снующей команды, сидела женщина в скромном темно-синем ансамбле и взгляд её был прикован к виду белых башен. Сминая в руках носовой платок, она смотрела так настороженно, будто приезд в Фонтейн представлял для неё не увеселительную прогулку, а нелёгкое испытание.
— Госпожа Моро, всё будет хорошо.
[indent]Голос, раздавшийся за её спиной, был глубок и спокоен, как морская гладь в час полного штиля. Каждый раз, когда госпожа Моро слышала этот голос, ей казалось, что время замедляет свой ход.
— Уверен, что встреча с господином Нёвиллетом прольёт свет на ситуацию и даст нам шанс достойно проститься с Вашим мужем.
— Ваша доброта не знает границ, господин Чжун Ли. Мы с Люсьеном всегда хотели вернуться сюда. Здесь родилась Матильда. Как жаль, что ей пришлось расти вдали от дома. Хотя Ли Юэ принял нас как нельзя радушно, благодаря Вашей заботе, мы всё ещё не могли забыть о том, что произошло.
[indent]Маленькая Матильда сидела у матери на коленях и была слишком занята чудом происходящего, чтобы заметить напряжённость матери и тем более подслушивать разговоры взрослых. Она жадно ловила глазами происходящее вокруг: блеск воды между пирсами, движения необычных механизмов, перекличку голосов, причудливые силуэты домов, казавшихся ещё выше и невероятнее с палубы. В её детской улыбке светился чистый, неомраченный ожиданием восторг от первого шага в мир, где всё для нее являлось новым, большим и многообещающим.
— Было бы неправильно об этом забыть. Даже время не стирает всего, но оно определенно умеет расставлять вещи на свои места. Пусть прошлое не омрачает Ваш приезд сюда. Я верю, что он был долгожданным. Взгляните, как счастлива Матильда, для неё это только начало пути. Сегодня Фонтейн встречает вас иначе, чем прежде, — лицо Чжун Ли озарила обнадёживающая улыбка.
[indent]Вскоре они сошли с корабля, чтобы отправиться в город. Это был первый раз, когда нога смертного Чжун Ли ступала по широким бульварам, и первый за долгое время раз, когда его взор ловил очертания мира, поднявшегося над морем как сверкающий монумент человеческой дерзновенности — мира, к которому он не имел ни малейшего отношения. Живого, шумного, увлечённого собственной судьбой. Этим миром несложно было очароваться, чтобы задержаться здесь на несколько дней и посвятить себя созерцанию его чудес, но господин Чжун Ли прибыл сюда для того, чтобы помочь близким покойного Люсьена Моро и постараться исполнить его последнюю волю. Его жена Элоиза и дочь Матильда всё ещё цеплялись за надежду, что когда-нибудь честь Люсьена будет восстановлена, а их дом — очищен от клейма позора. И потому любое известие о пересмотре старого судебного дела было для них как глоток воздуха в глубине океанских вод.
[indent]Господин Чжун Ли — ныне старший консультант похоронного бюро «Ваншэн» — сжимал в руке приглашение в синем конверте. Изысканное бархатное тиснение говорило само за себя: сегодня ему предстояло явиться в Дворец Мермония и предстать перед верховным судьёй Фонтейна, чтобы добиться пересмотра дела его клиента, оставшегося, по его собственным словам, в производстве. Судя по всему, кто-то в прошлом явно не хотел, чтобы данные, хранящиеся в архивах, когда-либо стали достоянием общественности. И раз похоронное бюро «Ваншэн» смогло заручиться поддержкой от вышестоящего лица, то следовало воспользоваться случаем.

[indent]На станции его, госпожу Моро и малышку Матильду ждала одна из мелюзин, и ровно так, как это было предписано в письме, она сопроводила их к грандиозному дворцу. Вверх по мармуровым лестницам, вдоль старинных коридоров, украшенных высокими арками и стройными колоннами, она вела гостей из Ли Юэ, а её голос, звенящий как ветряной колокольчик фурин, рассказывал о том, как мелюзины жили в гармонии с людьми и вместе с ними направляли Фонтейн к процветанию благодаря протекции верховного судьи.
— И правда, — отмечал про себя Чжун Ли, пока шел за проворной мелюзиной и под ногами его мягко шелестели ковры с замысловатыми узорами, будто кто-то на песчаной длани распустил косы морских водорослей, — все в этом месте, включая высокие каменные стены, пропитано уважением к этому человеку.

[indent]Наконец они подошли к массивной двери с медной ручкой, и маленькая мелюзина с присущей ей грацией поклонилась:
— Мсье Нёвиллет уже ожидает Вас, мсье Чжун Ли, — сказала она, позволяя ему сделать шаг вперёд.
— Госпожа Моро, я думаю, что пока мы с господином Нёвиллетом будем обсуждать детали дела Вашего мужа, Вам стоит подождать моего возвращения где-нибудь поблизости.
— Я могу сопроводить Вас в зал ожидания! — быстро нашлась мелюзина, — Ваш путь был долгим, вам обеим нужно отдохнуть! Может быть Вы захотите позавтракать, пока ждете?
[indent]Скромная, но благоразумная госпожа Моро согласилась довольно быстро, после чего ушла следом за гостеприимной мелюзиной. Матильда весело побежала впереди неё. По пути у всех троих завязался какой-то разговор, подробности которого мужчина расслышать не смог.
[indent]Его рука в чёрной перчатке опустилась на ручку двери и медленно повернула её, открывая путь в просторную комнату. Залитое мягким светом помещение встретило его видом высоких окон, через которые утреннее солнце играло на золотистых канделябрах. Несмотря на строгий порядок царящий здесь, комната дышала и излучала редкую гармонию. Сделав несколько шагов к её центру, Чжун Ли остановился.
— Добрый день, месье Нёвиллет. Благодарю Вас за приглашение и возможность вести этот разговор лично. Как Вы помните, я прибыл в Кур-де-Фонтейн, чтобы обсудить дело моего клиента и помочь его душе обрести покой. Я привёз некоторые бумаги, найденные в его временном убежище в Ли Юэ уже после его смерти, и прошу Вашей экспертизы по ним. Этих бумаг пока недостаточно, чтобы я смог полностью продвинуться в деле, но они помогают установить личность господина Моро и подтвердить, что он когда-то работал в гидротехнической службе Фонтейна.

Экспедиция в Грецию была средней успешности. Будет записано в её научном дневнике, когда она вернётся. Ровена не нашла там ничего нового, что можно было бы измерить, не ответила ни на какие вопросы, которые у неё имелись к магии и жизни. Но она встретила новых существ, обитавших в Греческих пригорьях. Но экспедиции ровены не заканчивались визитом в конкретное место. Всё путешествие туда и обратно может столкнуть её с невиданным и загадочным. Обратный путь её в Шотландию лежал через весь остров и она нарочно давала дугу по нему, чтобы был шанс найти что-то новое. Ведь на самом деле она могла бы водить экспедиции лишь по этому и соседнему острову на протяжении всей своей длинной ведьминской жизни, и не перестать находить новое, познавательное и сложно-магическое.

Её случайный путь привёл её к Ланденбургу, небольшому городку на Темзе. Она точно не знала сопротивлялся он сейчас викингам или был под их контролем, но знала, что там было укреплённое неплохо населённое место. Таких мест девушка избегала, поскольку там было слишком много помех её работе в виде любопытных и пугливых магглов. Некоторое время Ровена сидела в седле, оперевшись на шею лошади Уиллоу, взвешивая все за и против посещения людного места. С одной стороны, там было одно из магический спрятанных мест буквально за чертой города. Почти не используемое сейчас из-за большого интереса и местных, и захватчиков к тому городу. К тому же у неё к седлу была привязана метла, а Ровена и без того всегда привлекала слишком много внимания по неизвестным ей причинам. Магия, наверное. И более того, там через мост могут потребовать пошлины, викинги могли что-то придумать, если они туда вселились, и Дану знает какие ещё могут быть проблемы.

Ровена покачала головой, глядя на город вдалеке, сощурившись и недоверчиво поджав губы, и повернула в итоге лошадь прочь от дороги ведущей в город, по направлению к ближайшему изгибу реки. Для магглов не было такого выбора не много миль в обе стороны, разве что вплавь. А для волшебницы одно мимолётное заклинание и Уиллоу стало намного легче плыть через реку, будто она держалась бы на плаву в любом случае, даже если бы не старалась. А чтобы покинуть Темзу, Ровена заставила землю выступить немного вперёд, образовывая подъём для лошади. У волшебников была уйма способов избежать даже таких дорожных неудобств, но Ровена не могла себе такого позволить. Потому что сколько всего она могла пропустить, если бы аппарировала в два скочка из Греции на северный край Британского острова. Благодаря долгому варианту, сумка несложившейся друидки уже полнилась множеством редких ингредиентов, которые конечно уже все были открыты, но не были менее ценными от того. Ровена поехала прочь от реки, но всё ещё стараясь двигаться на север. Несколько домов, она знала, уже построили поближе к лесу, опасно близко к отгороженному магическим барьером бывшему селению пиктов.

Вскоре начался редкий, но старый лес, и Ровена напрочь забыла про каких-либо возможных  магглов поблизости. Она смотрела по сторонам, придирчиво разглядывая всё, что выглядело подозрительно. И зная хитрости её народа, она особо присматривалась к тому, что выглядело слишком Не подозрительно, на то, что будто старалось слиться с окружающей средой. Из-за таких мест, шотландка несколько раз спешивалась, чтобы изучить невзрачные кусты белладонны, мох на деревьях, который рос слишком чётко со стороны севера, мухоморы, которые росли среди влажной листвы, как им и положено, и серебристую лужу, которая ничего не отражала, а будто показывала чьё-то сновидение. Последнее отправилось фиал, а затем в сумку Ровены для изучения в спокойствии её домашней лаборатории. Но скоро и этот загадочный феномен был забыт вместе с копошливыми магглами. Сначала Ровену привлекла слишком приветливая солнечная прогалина, каких в лесах было много, но эта будто звала. Въехав в неё, впрочем, Ровена сразу увидела, что её нельзя было обвинить в подозрительной невзрачности и простоте. В середине прогалины стояла красивая новая каменная арка с которой свисала изысканная шёлковая шаль чёрного цвета. Поляна снижалась по направлению к арке, будто та медленно продавливала землю своим весом. Шаль играла на ветру, казалось, совсем не в такт тому ветру, что заставлять шептать деревья вокруг. Хотя был ли это шёпот листьев?

Ровена начала медленно двигаться вперёд, не отрывая завороженного взгляда от арки. Она даже не заметила, как спешилась, потому что Уиллоу отказалась идти вперёд. Впрочем, зачарованный транс был пока не столько волшебным, сколько азарт учёного, столкнувшегося с возможностью изучить что-то таинственное. Не останавливая медленных вкрадчивых шагов, Ровена подняла палочку к небу и очертила ею круг — вокруг арки образовалась полупрозрачная сфера из золотистых шестигранников, отграждая мистическое строение от окружающих сил природы. Шаль всё так же развивалась на несуществующем ветру. Волшебница прошла внутрь своей сферы, всё ещё чертя ею круг над головой, шелест листьев тоже не исчез, зато исчез шум ветра, птиц, мелких зверьков и всего окружающего мира. Остался только шёпот, раздающийся из-за вуали. Ведьма остановилась и задержала дыхание, пытаясь расслышать отдельные слова, но они сливались. Поэтому она вдруг сорвалась места и подбежала почти к самому занавесу и так же резко остановилась, вновь перестав дышать. Затем медленно обошла арку, но как они и ожидала, за ней никого не было. С возвышенного края поляны никого не видно было, да и звук не исходил из одной точки.
— Что вы бормочите?! — Едва слышно спросила она вслух с негодованием от того, что она стояла почти буквально на пороге невероятного открытия, но мистические скрытные существа отказывались говорить внятно. — Кто вы, Дану меня отдери?! — Так же на грани шёпота добавила она, протягивая руку к шали, чтобы отдёрнуть её и взглянуть на скрытных шептунов.