Хэллоуин всегда был для Лиззи особенным днём — смесью блестящих огоньков, сладкого запаха карамели и лёгкого ощущения волшебства, которое витало в воздухе. Но в этом году праздник снова оказался испорчен делами Маливора. Вместо вечеринки и костюмов её ждал очередной «задание от папы». Аларик позвал её в свой кабинет ещё днём, пока она помогала Джози развешивать гирлянды. Его серьёзный тон сразу дал понять: праздник кончился, не успев начаться.

Он рассказал, что по городу начали распространяться странные слухи. Дети возвращались с улиц в слезах, говоря, что видели призрака без лица. Родители списывали всё на переутомление и костюмы, но Аларик знал — Маливор снова нашёл способ послать в Мистик-Фоллс что-то новое. И, конечно же, кто должен этим заняться? Лиззи и Хоуп. Девушка была несомненно рада, тому что отец начал доверять ей больше обычного, ведь раньше всегда отправляли мисс "Я всё могу, я везде лучше всех и вообще я избранная". Майклсон конечно ничего подобного не говорила, но по одному её жертвенному виду, можно было понять всё и даже больше.

Лиззи слушала вполуха, отмечая про себя, как несправедливо то, что она снова пропустит лучшие вечеринку года. Но спорить не стала. Она видела, как напряжённо сжал кулаки отец, как мелькнула тень усталости в его взгляде. Он всегда держал всё под контролем, но Маливор выматывал даже его.

К вечеру они с Хоуп уже ехали в машине по тёмной дороге, ведущей к окраине города. За окном медленно сгущался туман, и свет фар рассекал его тусклыми полосами. Дома вдоль улиц были украшены гирляндами, на подъездных дорожках были расставлены и приветливо горели вырезанные тыквенные фонари. Мерцание огоньков и лёгкое дрожание свечей внутри создавали почти уютную атмосферу, но Лиззи чувствовала, как под этой оболочкой шевелится что-то тревожное. Она всегда отличала настоящую магическую энергию от обычных человеческих страхов — и сейчас по коже пробегали мурашки.

Она сидела на пассажирском сиденье и наблюдала, как мимо проплывают улыбающиеся лица детей в костюмах. Им было весело. Они не знали, что совсем рядом прячется нечто, что не пришло ни за кинжалом, ни ради сделки с Маливором. По информации Аларика, существо просто бродило по улицам и пугало малышей. Это само по себе уже казалось странным. Обычно у таких тварей была конкретная цель. Это же выглядело как чья-то злая игра.

Чем дальше они отъезжали от центра, тем тише становился город. Шум улиц сменился шелестом ветра и скрипом колёс по мокрому асфальту. Пламя в фонарях редело, огни становились всё более отдалёнными. Лиззи стало не по себе. Она ловила себя на том, что невольно крепче сжимает ремень безопасности, хотя никакой опасности пока не было видно.

Когда они остановились у старой часовни на окраине, Лиззи вышла из машины и вдохнула влажный ночной воздух. Здесь пахло осенью, прелыми листьями и чем-то древним, застывшим во времени. Место будто хранило собственные тайны. Аларик говорил, что именно здесь лучше всего провести магический ритуал, чтобы выманить тварь.

Элизабет осмотрелась. Сквозь туман проглядывали слабые огни улиц, но вокруг царила почти полная тишина. Лишь ветер раскачивал ветви деревьев, заставляя тени извиваться по земле. Где-то далеко, в сторону города, ещё слышались отголоски детского смеха — тонкие и будто отдалённые, словно доносились из другого мира.

Она села на капот машины, укуталась в плащ и на мгновение позволила себе просто смотреть на всё вокруг. Несмотря на раздражение из-за сорванного праздника, внутри зародилось чувство предвкушения. Она знала: ночь только начинается. Монстр где-то рядом, и рано или поздно он покажет себя. А пока — тишина, холод и едва заметное покалывание магии в воздухе.

Думаете, чтобы попасть в Хогвартс нужно сесть на Хогварст — экпресс, лететь или трансгрессировать куда-то неподалёку. А может быть даже воспользоваться летучим порохом, чтобы сразу же выйти из одного из каминов в магической школе.
Нет, можно сделать всё гораздо проще. Сначала обзавестись строптивым кольцом тёмного мага, которое будет лупить снопом из красных искр, так как ему захочется и просто в один момент попасть в книгу.

Гробыня никогда не была известна как член "книжного клуба", которого у них на Буяне и отродясь не было-то. Всё было гораздо проще, просто невозможно постоянно пялиться в тарелочку с наливным золотым яблочком на Грызиану Припятскую, которая снова вещала очередные магвости.

— Ритка, ну что тебе стоит, — одно то что Склепова канючила у Шито-Крыто, можно было бы записать на камеру, так как это было явление настолько редкое и вообще вряд ли возможное, что Гробыня не боялась что её однокурсница может хоть кому-то что-то растрепать,— ну ты уже всё равно прочла же. Дай хоть на пару дней, а то я скоро чёрными шторами сама удушусь от скуки.

В принципе так оно и было, настолько скучной и заснеженной зима на Буяне ещё не была. Временно отменили даже тренировки по Драконболу из-за плохой видимости, хотя девушка была уверена, если бы Сарданапал не решил позаботиться об учениках, то Соловей бы их всех точно погнал вперёд под задористый свист на пылесосы и контрабасы, как же не вспомнить о любимой соседке,  ловить пламягасительный и чихательные мячи.

Девушка нежилась в своём уютном гробике, который был поудобнее многих кроватей, что стояли в комнатах. Гроттерши благо не было, а её верный паж лишь с неодобрением поглядывал через пустые глазницы на  пытающиеся слезть с карниза чёрные шторы.
Книга про мальчика-который-выжил так захлестнула её, что Гробыня читала не отрываясь и не делая перерывов "с голодом проглатывая каждую новую страницу".
Проблемы начались неожиданно, едва ли она прочла про то как Малфой проводил эксперимент с исчезательным шкафом, как из её перстня выскочила череда из нескольких снопов искр, палец начало обжигать от  нагретого метала. Попытки снять его ни к чему не привели, а её саму начало затягивать во тьму, пока она не почувствовала под собой  твёрдый каменный пол.

Думаете, чтобы попасть в Хогвартс нужно сесть на Хогварст — экпресс, лететь или трансгрессировать куда-то неподалёку. А может быть даже воспользоваться летучим порохом, чтобы сразу же выйти из одного из каминов в магической школе.
Нет, можно сделать всё гораздо проще. Сначала обзавестись строптивым кольцом тёмного мага, которое будет лупить снопом из красных искр, так как ему захочется и просто в один момент попасть в книгу.

Гробыня никогда не была известна как член "книжного клуба", которого у них на Буяне и отродясь не было-то. Всё было гораздо проще, просто невозможно постоянно пялиться в тарелочку с наливным золотым яблочком на Грызиану Припятскую, которая снова вещала очередные магвости.

— Ритка, ну что тебе стоит, — одно то что Склепова канючила у Шито-Крыто, можно было бы записать на камеру, так как это было явление настолько редкое и вообще вряд ли возможное, что Гробыня не боялась что её однокурсница может хоть кому-то что-то растрепать,— ну ты уже всё равно прочла же. Дай хоть на пару дней, а то я скоро чёрными шторами сама удушусь от скуки.

В принципе так оно и было, настолько скучной и заснеженной зима на Буяне ещё не была. Временно отменили даже тренировки по Драконболу из-за плохой видимости, хотя девушка была уверена, если бы Сарданапал не решил позаботиться об учениках, то Соловей бы их всех точно погнал вперёд под задористый свист на пылесосы и контрабасы, как же не вспомнить о любимой соседке,  ловить пламягасительный и чихательные мячи.

Девушка нежилась в своём уютном гробике, который был поудобнее многих кроватей, что стояли в комнатах. Гроттерши благо не было, а её верный паж лишь с неодобрением поглядывал через пустые глазницы на  пытающиеся слезть с карниза чёрные шторы.
Книга про мальчика-который-выжил так захлестнула её, что Гробыня читала не отрываясь и не делая перерывов "с голодом проглатывая каждую новую страницу".
Проблемы начались неожиданно, едва ли она прочла про то как Малфой проводил эксперимент с исчезательным шкафом, как из её перстня выскочила череда из нескольких снопов искр, палец начало обжигать от  нагретого метала. Попытки снять его ни к чему не привели, а её саму начало затягивать во тьму, пока она не почувствовала под собой  твёрдый каменный пол.

Думаете, чтобы попасть в Хогвартс нужно сесть на Хогварст — экпресс, лететь или трансгрессировать куда-то неподалёку. А может быть даже воспользоваться летучим порохом, чтобы сразу же выйти из одного из каминов в магической школе.
Нет, можно сделать всё гораздо проще. Сначала обзавестись строптивым кольцом тёмного мага, которое будет лупить снопом из красных искр, так как ему захочется и просто в один момент попасть в книгу.

Гробыня никогда не была известна как член "книжного клуба", которого у них на Буяне и отродясь не было-то. Всё было гораздо проще, просто невозможно постоянно пялиться в тарелочку с наливным золотым яблочком на Грызиану Припятскую, которая снова вещала очередные магвости.

— Ритка, ну что тебе стоит, — одно то что Склепова канючила у Шито-Крыто, можно было бы записать на камеру, так как это было явление настолько редкое и вообще вряд ли возможное, что Гробыня не боялась что её однокурсница может хоть кому-то что-то растрепать,— ну ты уже всё равно прочла же. Дай хоть на пару дней, а то я скоро чёрными шторами сама удушусь от скуки.

В принципе так оно и было, настолько скучной и заснеженной зима на Буяне ещё не была. Временно отменили даже тренировки по Драконболу из-за плохой видимости, хотя девушка была уверена, если бы Сарданапал не решил позаботиться об учениках, то Соловей бы их всех точно погнал вперёд под задористый свист на пылесосы и контрабасы, как же не вспомнить о любимой соседке,  ловить пламягасительный и чихательные мячи.

Девушка нежилась в своём уютном гробике, который был поудобнее многих кроватей, что стояли в комнатах. Гроттерши благо не было, а её верный паж лишь с неодобрением поглядывал через пустые глазницы на  пытающиеся слезть с карниза чёрные шторы.
Книга про мальчика-который-выжил так захлестнула её, что Гробыня читала не отрываясь и не делая перерывов "с голодом проглатывая каждую новую страницу".
Проблемы начались неожиданно, едва ли она прочла про то как Малфой проводил эксперимент с исчезательным шкафом, как из её перстня выскочила череда из нескольких снопов искр, палец начало обжигать от  нагретого метала. Попытки снять его ни к чему не привели, а её саму начало затягивать во тьму, пока она не почувствовала под собой  твёрдый каменный пол.

Свидание. От одного только этого слова по её телу проносится табун из мурашек. Ведь всё время до этого она была увлечена разве что работой, но по совету мисс Свон, недавно приехавшей в их маленький городок, решилась выйти из зоны комфорта и пойти на ужин. И ни с кем иным как с доктором Вейлом, он был очень импозантным мужчиной, за которым практически по всей больнице были слышны хиханья и смущённые перешёптывания кокеток медсестёр.

Сами они познакомились после того как Мэри Маргарет стала заходить для волонтёрской работы в больницу. Чаще конечно она была в отделениях с детьми, потому что работая учительницей у неё появился богатый опыт.
Ведь в месте где преобладала постоянная атмосфера уныния от лечебных процедур, за чтением и беседами ребята частенько могли отвлечься и забыться, снова почувствовав себя детьми.

К предстоящему свиданию мисс Бланшар подошла ответственно и перерыла наверное весь гардероб, в поисках чего-то хотя бы более менее не простенького и не похожее на её обычный дресс-код на работе.

Взяв сумочку и пальто, она закрыла за собой дверь, было непривычно зябко в этот вечер, будто бы до этого погода всегда была одинаково теплой, а теперь что-то изменилось, но подобного же просто не могло быть, как думала девушка и в действительности глубоко ошибалась. Ей было совершенно невдомёк, что последние двадцать семь лет она практически буквально  переживает  заново, находясь во временной петле, о которой известно лишь одному человеку во всём Сторибруке.

Улочки по которым она шла уверенной походкой, как во многие дни того освещались высокими фонарями. Поёжившись брюнетка лишь плотнее запахнула пальто и сместив сумочку к локтевому сгибу, заснула ладони в карманы, чтобы погреть их. Изо рта при дыхании выходил пар, что было совсем уж непривычно.

Они договорились встретиться в больнице, потому что Виктор как обычно задерживался из-за обилия пациентов, как конечно уверял он, но что было на самом деле, Мэри Маргарет не знала. Уже внутри у стойки регистрации, она заметила мужчину идущего ей на встречу и с улыбкой помахала ему.

Иллюзия мира всегда таит войну, и она следовала за ними изо дня в день. Каждый, в котором следовало открыть глаза и понять, что происходящее  — не игрушка, или не квест одного потерянного создателя, а сраное дерьмо, свалившееся на их плечи кулем песнопений и шепотов. Знай Дин возможность пристукнуть кого-то из серафимов, спаси хер, он бы ему им давно настучал по лбу, и добавил для профилактики за воротник.
Старший Винчестер прекрасно понимал, что сейчас ему следовало больше молчать, чем трындеть за жизнь в бессмысленной попытке вытянуть брата из эмоциональной ямы. Сэм всегда был упертым, мог поспорить с отцом на этот счет и, возможно, даже взять серебро. Но видеть это страдальческое выражение лица, слышать, как младший зовет во сне погибшую девушку и смотрит в даль потерянным взглядом, было невыносимо. Настолько, что Дин сам был готов лезть на стену, лишь бы помочь и облегчить эти страдания. Он старался. Применял все возможные и не очень приемы, мухлевал в покер, чтобы брату везло, в каждом завшивевшем баре кадрил девчонок, чтобы те подкатывали к Сэму и трогательно с ним беседовали – а ничего большего младшему не было нужно. Эта раковина схлопывалась намного быстрее, чем открывалась, и за месяц их поисков Дин научился фильтровать сигналы.
Не подгонять брату блондинок.
Повышать ставки медленно.
Целиться в лузу шаром аккуратнее, чтобы не дать заподозрить себя в игре в поддавки.
Брать еду с указанием БЖУ и самому налегать на салаты.
Не напиваться вхлам чаще раза в неделю.
Молчать про ад.
Молчать.
Было еще много чего, но Дин старательно высматривал каждую мелочь, словно это на нем висела ответственность за все, произошедшее с братом. То, что она произошла не случайно, было понятно обоим, и все же Дин не мог перестать винить себя, глядя на покрасневшие глаза брата и устало опущенные плечи. Отчасти им повезло, что отца рядом не было: тот бы нашел способ придраться и вновь разыграть привычную мину эмоционального равнодушия, выстраивая очередную ледяную стену между ними. Сэму же нужно было тепло, а не холод и Дин как мог, неумело, неловко и неуклюже поддерживал его. Искал им охоту, развлекал рассказами из той жизни, которую брат успел пропустить, учась в колледже. Припоминал Бобби и даже разок предложил сгонять к тому на пару деньков, чтобы старый охотник взбодрил их своими не менее фееричными россказнями, а может быть пригласил Руфуса, чтобы на пару устроить вечер воспоминаний. Время утекало сквозь пальцы, а Сэм худел и мешки под его глазами продолжали твердить, что дело дрянь.

Смотри, — Дин ткнул пальцев в дорожную карту, разложенную на коленях, пока они остановились на импровизированный обед на одной из старых заправок. В округе Нью-Йорка творится какая-то хрень, полиция не особо активничает, признаки странные. Люди массово попадают в серьезные переделки, статистика преступлений и незакрытых нарушений растет с каждым днем. Может, конечно, они себя плохо вели, и Санта им отказал в годовой премии, а может, так что-то по нашей части, — он протянул руку за кофе, шипя на горячий стаканчик, который мгновенно обжег пальцы. Смотаемся и разберемся. Заодно прокатимся по городу развлечения ради. А потом все остальное.
Эй, чувак! – правой рукой потрепав брата по лохматой, заросшей макушке, Дин тепло улыбнулся. Это тебя взбодрит. Крутые магазины, улицы с туристами, Бруклинский, мать его, мост. А после уедем в пригород, разбираться с делом. Как тебе такой пассаж, ммм? – кофе был отвратительным и Дин закашлял, едва не обляпав горячими брызгами приборную панель. Заодно нормальный кофе попьем, я задолбался вливать в себя эту дрянь, — он скривился и открыл дверь, чтобы донести недопитый стаканчик до ближайшего мусорного бака. — Сэм равнодушно пялился в окно и даже не съел свой супер-полезный бургер с фалафелем вместо мяса. Брать на себя ответственность и догрызать это чудовище безумной кулинарии Дин не решился, поэтому просто воспринял реакцию брата как символ согласия, вытер руки и повернул ключ зажигания в замке. Одни сутки, и мы на месте. Большое яблоко, жди!

Те сутки они провели в дороге, остановившись лишь для заправки. Сэм неспокойно спал, Дин крутил баранку и не спускал глаз с дороги слишком внимательно, чтобы к вечеру следующего дня едва не начать кемарить за рулем. В итоге им пришлось затормозить за пятьдесят миль до подъезда к городу, который уже светил огнями на горизонте, заманчиво и волнующе. Было глупо так себя изводить, но Дину хотелось добраться быстрее, чтобы дать брату возможности новых впечатлений. В итоге, сам все сломал, и они были вынуждены поменяться местами, чтобы дать старшему возможность хотя бы пары часов сна. За это время Сэмми успел добраться до города и въехать в его северную часть, кружа по улицам в поисках приемлемого мотеля. Здешние цены отличались на порядок от любых придорожных заведений, и проснувшийся Дин недовольно подсчитывал в уме возможные трата, накручивая нули на известные суммы и тихонько матерясь. В итоге их последний выигрыш в покер почти полностью ушел на оплату скромного номера в многоэтажном мотеле, выходившем окнами на Гудзон. Оба слишком устали и были вымотаны морально для продолжения поисков, поэтому открыв холодильник и оглядев здешние запасы напитков, Дин лишь покачал головой и закрыл его. Открыл снова. Подумал. Взял пиво и шлепнулся на кровать, устраиваясь удобнее.

Включи ящик, что ли? Здесь должны быть, как минимум, с полтос каналов, — выброшенная на пол пробка и зашипевшее пенное едва не обляпали рубашку, но Дин вовремя спохватился, прижав горлышко бутылки ртом. Отлично, блять,  — глотнув пену, он выдохнул и оторвался. Только не Нэшинал Джиографик, умоляю, я сейчас не вывезу очередную занудную лекцию, даже если там зебры будут спариваться со львами. О! – Сэм щелкал пультом, и Дин вскинулся, когда увидел знакомые кадры. Индиана Джонс! Оставь, это как раз то, что надо, и иди уже, возьми пива. Когда ты еще сможешь надраться за такие деньки, Сэмми? Надо пользоваться ситуацией и ее благами.
На самом деле Дин с удовольствием бы сгонял в какой-нибудь бар поблизости, чтобы посмотреть на здешних красоток, и не только это. Возможно, ему перепало бы что-нибудь, но оставлять брата сейчас одного было крайне опрометчиво, да и сонливость давала о себе знать, поэтому безмятежный, почти семейный просмотр старого фильма был именно тем, что им сейчас требовалось. Им обоим. Дину нравилось украдкой наблюдать, как брат улыбается на знакомых моментах, а его лицо светлеет и становится прежним. Таким, каким Дин его знал и помнил все эти два безжалостных года одиночества, когда они с отцом разъезжали на пару, изредка перекидываясь скупыми фразами на счет охотничьего быта. Это было тяжелое время, с примесью пота и крови, и одна рана поперек ребер, оставленная в схватке с вервольфом, до сих пор плохо заживала. Так должен был остаться роскошный шрам, но кого это вообще волновало? Сейчас Сэм был рядом, он был рядом, такой родной и знакомый, и никакое несчастье не могло их более разделить. По крайней мере, Дину хотелось на это надеяться, когда он тушил свет, забирал из расслабленных пальцев пустое стекло бутылки и укрывал младшего одеялом, как делал когда-то давно в детстве, когда брат не мог уснуть из-за мучавших его кошмаров. Тогда они сидел с ним по полночи, рассказывал сказки и невыдуманные охотничьи истории, услышанные от старших, убаюкивал и смотрел в окно на звездные ночи, желая, чтобы братишка уснул. Сейчас история повторялась не смотря на то, что Сэмми вымахал на полголовы выше его и настолько же шире в плечах, вот только Дин знал: каждому из них не хватало внимательной заботы и он, как мог, проявлял ее, помогая отправиться в мир светлых сновидений и легких фантазий. У них будет все время мира, чтобы вновь обсудить случившееся, но сейчас требовалась самая малость – теплые кровати и крепкий, здоровый сон.
До той поры, пока их не разлучил ад, рай и все остальное дерьмо. Дерьмо и вправду случалось, но касательно Винчестеров действовало избирательно и тонко, словно пыталось проникнуть под кожу и затравить до смерти.

Да, это место на отшибе, в жопе мира, выглядело как жертва нашествия зомби и не отличалось гламурной привлекательностью. Что с того? Кому важна обертка, те пошли к чертовой матери (и ей же переплатили). Тут... своя эстетика, и атмосфера тоже — своя. Для ценителей. Для стойких. Для решительных (и не очень богатых). И что главное — тут Скара. А у Скара — чёртов талант, благодаря которому он кое-как был в состоянии оплачивать эту точку (заместо аренды жилья, потому что жил здесь же, переоборудовав основное складское помещение в мини-студию). Ну а что? Типа, из детского дома в свой собственный тату-салон — вы сами попробуйте, хера. Скара вот не жаловался и считал себя вполне счастливчиком, или по крайней мере старательным — а ещё талантливым — в достаточной степени, чтобы называться удачливым, да, ну или счастливым, не то чтобы велика разница, какие слова использовать. Не ныл, крепился и копошился, в общем.

Но была одна вещь, с которой ему не повезло. Ровно одна. Не повезло критически, фатально, и время, которое должно было это исправить, сдалось и покинуло его: внешность. Нет, уродом Скара не был абсолютно точно. Но алкоголь ему продавать отказывались. И спрашивали время от времени, почему прогуливал уроки. В общем! Единственная значимая претензия его жизни — это то, что он не выглядел как полагалось. При его интересах, занятии и характере. Т.е. не бородатый обколотый рокер-лесоруб, на общей площади кожи которого способно уместиться два, а то и три нынешних Скары. Может, добрее был бы? Бородатые большие неформалы, говорят, добрые. И пьют как не в себя, а всё равно добрые. И клиенты ходят к ним с увОжением да поклоном, с таким-то не поспоришь, да? И девушкам они тоже нравились. А мужчины — боялись, хотя с кирпичами в штанах. Не говоря уже о том, что наличие таланта — ручного — у больших и широких бугаев автоматически начисляло карму и в просмотры, и в комментарии, и в карман.

Но Скара большим и широким бородатым бугаем не был.
И добрым не был.
И в карманы его ничего кроме крови (чужой) и пота (тоже чужого) не капало.
А могли бы капать деньги. Или соус с длинной роскошной бороды, на которую он бы смотрел с высоты своего over 6.0". Ну или хотя бы 5.8", чесслово не привередливый.

Но он правда счастлив. В... каком-то смысле, и у него правда не имелось претензий к жизни, вот кроме этой одной. Ведь талант-то оставался с ним, а ещё терпение: как и узкий список клиентов, и сарафанное радио, и местные банды, которые забивал и которые взамен держали да не докапывались (хорошо руку н аних набил, хоть и типовое). Это место всё кривое и старое, как и сам район, но зато — его. Он тут сам все обставил, сам всё купил, сам следил за чистотой. И разной сложности, но одинаковой красоты картины, наброски да фотографии на стенах — это всё тоже его рук дело. Оно успокаивало; и компенсировало то, чего у Скары никогда не имелось.

Так-то уже поздно, записей сегодня более не было, да и не взял бы, то какой идиот в подобное время решится что-то набивать. Там же домой чапать, да по вот этим улицам... впрочем, не сегодня: сегодня там мокро, пусто, холодно, короче, дождливо, и двух клиентов днём оно уже спугнуло из-за потопов на дорогах, пришлось искать, куда бы воткнуть на грядущих неделях.

Привычно убрался, весь ненужный свет выключил — сэкономит пару баксов, купит новую краску или как там, сделает полезно экологии, да (ему насрать на самом деле).  Протёр стол, протёр пол, отошёл за дверь, чтобы принести оттуда новую бутылку с дезинфицирующим, а... чего?

И звук, и голос, и на несколько мгновений ставший громче дождь, прежде чем опять стихнуть — дверь закрылась. Какого-то идиота всё же занесло, что ли? Время и место разве недостаточно красноречивые, чтобы сюда не_входить? В подобную погоду его скромная рабоче-жилая контора выглядела особенно ужасающе, а Сайнтл Хилл обычно любили на экране, никак не в жизни.

Но что ужаснее: теперь всё по следу человека мокрое. Придётся мыть. Снова. Ещё хуже, отчего Скара в момент пожалел, что не закрылся на пять минут раньше — это оказалась не испуганная смазливая девушка его роста и не безумная бабулька, сбившаяся с пути в поиске уличных котов для подкормки, а очередная. высоченная. блядская. швабра. А поскольку Скара из-за отменившихся клиентов и непогоды в настроении особенно раздражительном, эти две мелочи буквально красной тряпкой легли на могилу его покоя.

Он поставил новую бутылку на столик и подошёл ближе к человеку, скрестив руки и уставившись на того прямым взглядом, когда обернулся. Строгим, не мигающим, явно (сильно) не дружелюбным. В идеале желавшем, чтобы эта вешалка отсюда убрался и вообще не приходил. Вместе со всем, что сюда принёс.

— Ты лужу видел? Вот и я видел. А ещё минуту назад её здесь не было, а ещё через три я должен был закрываться.

Этот незваный ночной гость улыбался, Скара — нет. Он планировал через пятнадцать минут в душ, а там и потеряться в наушниках на час-другой, пока не заснёт до самого утра, начав новый рабочий день прямо здесь же.

Швабра, впрочем, подал голос. По делу, вроде как: слоты там, и лицо это зависшее (понимал хоть, куда зашёл, выходит), которое мастер знал хорошо — это такое обычно у тех, кто чёрта не в курсе, чего сам хотел, и в шаге от принятия спонтанного, необдуманного и тыды решения. После расставания или ещё чего — когда луна-звезды так складывались. Им набивал, но не всегда. Пьяным — не набивал. Но этот не пьяный. Этот — высокий и мокрый, и воды на себе принес вдвое больше, чем принес бы Скара! Хорошее у него чувство мора, а, А? Да к черту.

— Займёт меньше получаса, — когда швабра, а вернее мокрая псина, или нет, швабра в мокрой (КРАСНОЙ) тряпке, которой только что вымыли УЛИЦУ СУКА ГРЯЗНУЮ И ПРИНЕСЛИ ВЫЖИМАТЬ ЕЁ НА ЕГО СУКА ЧИСТЫЙ ПОЛ, наконец подал голос и что-то выдал, парень среагировал быстро, щелк-и-он-мастер-своего-дела. Если исходить из плюс-минус указанноого места и возможным габаритам цифр, которые уместятся так, чтобы быть читаемыми, не мешать дальнейшим татуировкам и в целом выглядеть как следовало.

— В это время двойной тариф, если хочешь прямо сейчас, мне пора закрываться. Ближайший слот не на дневное время в следующий четверг. Но всё равно двойной тариф, — открыв один из шкафов, Скара достал оттуда папку, в которой куча страничек со шрифтами закреплено по типажу каталога, все отдельные листы вставленные в файлы, можно смотреть и смотреть и смотреть. От очень сложных до грубых, от грубых до "девчачьих" (витиеватых, хороших для цитат, хоть по факту мало-читаемых).

— Шрифты, в конце размеры с 1:1 разметкой на примере запястья. Если решишь, что так хочешь переждать, — и вновь удалился, на этот раз за половой тряпкой, чтобы всё вытереть. Убирать снова не будет, то этот олух ещё натопчет. А в мастерской важно, чтобы было чисто. Тут и мусора, связанного с возрастом да состоянием здания достаточно, конкуренция точно не нужна.

Какое теперь значение? Какое-то Дейнслейф да подразумевал, при том очевидно едва ли имея представление о собственном ответе и что вообще подразумевал. Так казалось. Кайя без понятия, чем тот руководствовался, однако не похоже, что кто бы то ни было из них собирался прояснять свои мысли другому. Потому ли, что их попросту не имелось, или из страха, а может из предусмотрительной корысти — не то, за что стоило судить, но не то, с чем можно было работать, планировать дальнейшие шаги, сближаться или отдаляться в каком бы то ни было направлении.

Кайе видеть осколок прошлого, вот в этом, казалось бы, установившемся настоящем, где кроме него самого ничего будто бы (иллюзия) не напоминало о забытом и стёртом — дико, это сводило с ума. Звездные глубокие глаза, граненые и четкие, как самые чистые и важные среди тех, что были в его жизни и какие уважались в павшей стране-призраке. Ощущать чужое проклятье и те не-изменения, что оно вносило, на фоне того, как Альберих будто бы нормален, шёл в ногу со временем и жизненным циклом. Знать, куда должна была повернуться история и теперь... быть в курсе, что можно попробовать как-то ещё — ему никогда ничего не проясняли прежде, но теперь дали хотя бы одно из очертаний. Которое стояло на противоположной от бывшего наставника стороне, такие очертания тот очевидно стирал и предотвращал. Наверное, если бы Кайя не был бы Кайей, то и его бы стёр уже — раз, два, три. всё. Но прошлое стирало понимание и простые выходы в настоящем, ничем это хорошим кончиться не способно, да?

Успокойся.
Себе.
Не шуми.
Себе.

Просто так выходило, что чужие слова ловились жадно. Всё в той же сложной гамме, через раздражение и страж — а жадно, внутри непроизвольно процессы в мозгу и среди пепла. А взгляд тоже — жадный, не верующий, не верящий, но не способный отрицать реальность того, кто и каким стоял перед ним. Не тенью, от которой можно сбежать. Не воспоминанием, что проходит и заменяется чем-то более актуальным. Без шума кругом, без других людей, после всего, что случилось в прежние их встречи — больше, чем могло показаться — и после того, как Альберих снова побывал Там...

Когда чужая рука коснулась головы, удивленин и смятение сдержал; с трудом. Он готов к удару и контрнападению, готов к тому, что этот дом окажется разнесен, к тому-дугому-третьему, но этот жест... сделал пол под ногами не таким твердым, а сердце пропустило удар.

— Как интересно: все три мимо. А других вариантов у меня, увы, не имеется, — в лице будто не меняясь Кайя произнес это по привычке, маска действовала сама по себе и прекрасно уживалась без всякого внутреннего содержимого или подпитки, ведь только так могло быть. Однако собственных слов капитан кава.... "твое высочество" не услышал, не уловил, вообще не заметил, что сказал.

Пальцы сильнее сжали стакан, почти до хруста, если бы не тонкая корка льда, ухватившая и спасшая его от треска.
Альберих совершенно не понял, что это было, что случилось за эти секунду, откуда такое ощущение, будто его ударило током, за мгновение вытряхнуло и перевернуло все внутри, чтобы после ткнуть макушкой во что-то знакомое... когда-то теплое... особенное... родное... что было только у него... "у всего народа одновременно..."

Так и замер, пока Дейнслейф не отшатнулся, скрывая растерянность всеми силами этой своей полу-игривой загадочностью. С опозданием, но заметил: что-то... тот тоже что-то почувствовал, что-то уловил, что-то изменилось, случилось. Тоже самое, что и с Кайей? Нет? Отчего? И что это сейчас было, что за ощущение, что за чувство, что за бесформенный мелькнувший поток, будто давний сон из детства, никогда не являвшийся правдой?

— Опусти глаза, — улыбнувшись чуть шире, Альберих красноречиво шутливо поддел чужой локоть второй руки, в которую прежде вложил стакан, наверх, как мы намекая, что смотреть надо внимательнее.

— Я воспитывался в семействе лучших виноделов Мондштадта, благословленных Барбатосом и покойным предком пиро-архонта, так что пойло — не из этих рук, — он покачал головой. — Увы, не "Полуденная Смерть" в полном составе, потому что о визитах обычно предупреждают заранее, — повел плечами, оторвав, наконец, взгляд от Дейнслейфа. Как же благодарен своим навыкам и маскам за то, что умудрялись вытягивать и действовать как обычно, когда внутри всё совсем перемешалось, хотя, казалось бы, прежде вот-вот только появились хоть какие-то намеки на понимание.

Взглядом указал на старенький стул, стоявший у деревянного стала рядом с кроватью. Все скромно, но, право слово, имелось, куда усадить гостей. Званых, не очень и любых других.

— ... если это не всё, что ты хотел спросить, — негромко пояснив свое предложение. Если Дейнслейф узнал всё, что планировал, то пускай убирается. Кайя никого не впускал в свой внутренний мир, а Его не намеревался тем более. Потому что даже забытым и без деталей — это было личным. Сложным. Кайя не знал, что делать теперь, когда многое всплыло, часть занавесы спала, а теперь ещё подтвердили казавшиеся бредом ощущения — касательно этого проклятого человека. Альберих никогда не думал — уже давно не думал — что бы делал, окажись его наставник жив. Если бы они встретились. Если они встретились когда Кайя уже... был тем, кем стал. Бросил ли вновь, стал бы тоже прятать, как другие сходившие с ума взрослые, убил. А теперь простые рассуждения имели конкретное воплощение и форму, будучи в холодном логове Альбериха, давно потерявшем всякое ощущение времени и какого-то наполнения (времени), принадлежавшего бы ему лично.

Не спросит, как дела: не слепой, знал и видел. Проклят. Быть хорошо дела его не могут. Кайя пытался забыть, но никогда не мог — того, как мучились и сходили с ума его чистокровные сограждане, не выдерживая бесконечной пытки и лишенные всего, что знали бы или понимали. У Дейнслейфа не могло быть ничего хорошо — поэтому. Однако тот до сих пор в полной мере функционален, куда-то двигался, преследовал своих призраков и к чему-то стремился, очевидно. Что ещё?

Столько всего могло быть сказано и уточнено, но одновременно с этим — едва ли не прострация с белым шумом в голове. Эти ощущения от касания — вне ностальгии, кольнувшей сердце, будто желая и его развалить тоже, коли души более не имелось для пыток — самого обычного отвлекли, сбили, вынудили просто действовать при привычке. Потому что...

— ... твоя рука? — невыразительно кивнул, едва насупив брови. Вены (или чем оно являлось) чуть уловимо светилось выразительнее прежнего, померцав, прежде чем вновь вернуться практически к прежнему состоянию. Кайя такого не видел — не видел такого в людях — и оттого понятия не имел, что произошло. По обе стороны. А Дейнслейф, он-то как?... Возможно, расположен к некоторому обмену информацией. Альбериху, так или иначе, всегда имелось, за что предложить торг. Только идиот бы подумал, что встреча в Сумеру была исчерпывающей и не имела ничего за пазухой.   А с тех пор случилось немало всего, пополнив копилку.

Странник от рождения ничего не имел, у него всё отняли ещё когда отказались, оставив в веном сне. Оттого странно было приобретать, оттого невозможно было отказаться от приобретенного. Он прошел через множество (навязанных, насильственных, вынужденных) процессов, чтобы оказаться в той позиции, в которой был сейчас. В которой более не искал ни божественного признания, ни становления тем, кем полагалось быть по праву создания. Он время от времени повторно проходил этот путь вновь внутри своей чертовой черепушки, но то — прошлое. Которое не переписать, не отменить, сколько не вноси коррективы — чему положено свершиться, то не окажется стёрто. Может, и ему тоже следовало случиться. В конечном итоге, это стало данностью или ответом.

Говорить о себе-том он мог спокойно и свободно, иногда разделяя, а иногда объединяя этх-тех двух себя. Не то чтобы оно не задевало, но как раз то, что задевало — Странник находил болезненно удовлетворявшим, какое-то несравнимое, сложное ощущение, будто бы придававшее всему этому веса и смысла. Тому, кто вечен, кому, кто пережил и переживёт ещё множество поколений людей, но кто теперь не будет стоять над ними — это стремление (его потеря) стала платой, взамен дал шаткую, но никогда прежде не имевшуюся имитацию спокойствия.

— Не отказался бы. Никогда — добровольно. Когда это ещё имело значение, — отозвался без пиетета, агрессии, оправдания или чего-то едкого. Констатировал то, что пережил. То, что понимал. То, можно было увидеть со стороны. Не только на своём примере, но и на простом смертном, занявшем его место — и кончившим точно также. — Они оба.

Странник перевёл не тяжелый, не счастливый, совершенно точно непонятный взгляд на Буэр. Всё равно пришедшей к нему после всего. Принявшей. Видевшей... собеседника. В таком как он. И, чего греха таить, не ошиблась как минимум с последним: более подходящего собеседника ей взаправду не сыскать. Не когда речь шла о том, что творилось внутри. Людей, общества и прописываемый ими (или судьбой?) историей.

— Дети жестоки. Особенно жестоки. Потому что сначала не понимают своих действий, затем им прощают, потому что они дети. Потом дети становятся взрослыми, расширяя границы осознания своих поступков. Их больше не прощают, но они уже познали вкус. И сами прощать не намерены. Только делать то, что делали детьми, теперь разве что взрослыми, — Странник видел это множество раз. Везде, где был, везде, где останавливался. Такого права и возможности не имелось у него, но так работал мир кругом. Все проблемы — это последствия принимаемых решений и неправильной на них реакции, глупости и недооценки последствий. Смешать это с амбициями, болью и человеческим фактором — вот вам и рецепт, с которым ничего не сделать. Только учитывать и, в том или иной степени, манипулировать, направляя в желаемое русло. В добро или зло, в движение или остановку, в созидание или разрушение. Странник прежде выбирал разрушение. Тот человек, оказавшийся на его месте — тоже. Считая, впрочем, что выбирал созидание. В этом кукла не сомневался.

— Кто-то получает по голове от того, кто выше, и боится повторять. Кто-то находит занятие, в которое можно выразить свою жестокость. А кто-то всего себя вложил в то, без чего его уже не будет. Мысли, время, усилия и смыслы. Для простых людей, смертных и заканчивающихся быстро, это имеет особое значение.

Пронаблюдав за манипуляциями архонта, лишь усмехнулся. Если бы жук ползал по Страннику, то тот бы его точно прихлопнул: попутал берега и забрался не туда, так пусть же знает за то цену. Или всё-таки нет? Да без разницы. Они говорили о другом. Буэр ждала другого. Она, хм... сомневалась чтоли? Советовалась? Или ей не нравился "правильный ответ", отчего пыталась теперь найти лазейку, чтобы выдать другой, найдя ему достаточное обоснование. Этому мысли хмыкнул ещё раз.

— "Незнание закона не освобождает от ответственности". Универсальное правило, куда не сунься. Не просто так универсальное, — он оборвал травинку с земли, даже несколько, и принялся бездумно сворачивать из них кольцо.

— Разница между людьми и богами заключается в праве на ошибку. На возможность эту ошибку... пережить. Отменить. Осмыслить или переосмыслить. Повторить или исправить. Ни тягот времени, ни времени тела, ни давления последствий, — поглядел на огонь, едва качнул головой своей мысли, а после вновь скосился на Буэр. — Тот, кого называешь дитем, им же для тебя и скончается. Это вообще не то, о чём стоит думать. Ты начала не с того.

Заворошив колечко из травинки, Странник покрутил его в пальцах, глянул через него в костёр, а посте бросил в огонь.

— Измени в этой дилемме всего один, но ключевой элемент и посмотри, как изменится твоя перспектива, — хмыкнул, потянувшись. Сильнее натянул шляпу на лоб, переведя взгляд на пламя. — Если бы преступление этого "дитя" заключалось в том, что он убил человека, семью или деревню, что было результатом его осознанного решения, но благополучно позабыл обо всём: задавалась ли бы ты этим же вопросом? Имела бы его память значение, когда убитых людей не вернуть? Дать ему второй шанс, лишив последствий — это было бы справедливо, милостиво?

говорить с тобой - балкон ожиданий
казалось, пожаром занялся невидимый край океана. Он поглощал облака, прогрызая их пламенем, напускался горячим в умеренный холод тонов и, укрепляясь на западе, полз в разрастании, подгоняемый красящим небо ходом часов. От него горел воздух и волны носились с венцами подпалин. Мерцали под светом разрытые солнцем луга. И воды краснели, густели оттенком плывущие гряды, и в жженые шрамы втирался прибой. И все же при этом царила прохлада. Все вокруг изнывало от жара, в небесах полыхал саламандровый цвет орхидей, но холодно так, как бывает лишь утром, когда проявляется призрак вчерашних потерь...

он поежился снова же с мыслью о Саэ. Втянул с усилием плечи, заглубляя в отверстиях куртки кисти, и немного бездумно откинулся на спину, сравнявшись глазами с границей двух дней. Он видел Саэ и там, среди отблесков. Это его рыжина полоскалась под сводом, развеваясь в рябом отражении воды, и она же рассеялась в зыбкости мрака, завесив пространство тесьмой бахромы.

образ брата преследовал, ткался чертами. Замешкайся в мыслях, увязнувши в памяти, и облако станет подушкой, по которой пушисто раскинулись пряди, а пролитый блик округлится щекой. Пальцы из прожилок тени зависнут, чуть робкие. Тогда их касания еще не созрели в тоске, и Рин касался с «хочу», не зная о страждущем слове «желаю», не сознавая как будто раздельность их тел, ощущая естественной любую физичную связанность. Он еще прикасался без трепета, просто дотрагиваясь. Для него это было течением, которым он относился за Саэ, вымываемый в чувства, в потребность, в его осмысленно сложенный ритм, подчиняясь решениям брата как мяч, влекомый к воротам то быстро, то медленно... Он делал это бездумно, ведясь за спонтанностью, и целоваться в те годы значило столько же, сколько чувствовать руку зажатой в своей. Нерешительность была еще краткой - паузой вслушивания, - и легкость «смотри» сползала оттоком на области «чувствуй», неся за одним откровением другое, точно Саэ сближал его с миром телесно, вверяя разморенной коже тактильный совет.

прибой незаметно смягчился до шороха простыней. В них утопали согнутые пальцы, взбивавшие складки дрожанием ног, и волны шептали, распевно баюкали взмыленный трепет, а мир искажался в блаженстве и вяз в слепоте.   
 
«Брат...» - Раздавалось чуть слышно из шелеста пены. «Брат» — это больше, чем Саэ, больше, чем Рин. Оно подавалось рукой и рождалось на выдохе, воплощая отчасти само настроение среды: то чарующе плавно сливаясь с поверхностью штиля, то вдруг подлетая от швального ветра игры. «Брат» — это глубже, чем родственность, шире, чем слово. Оно означало для Рина так много, что не вместилось бы в узкие рамки ролей и имен, и поэтому Саэ, названный братом, облачался им в жадное твердое «мой» ...

огонь вдалеке разгорался сильнее.

пальцы Рина как будто горели в костре, частично исчезнув в затылочном вихре, и жар овевал его шею, горели ожогом следы колеи, и пальцы Саэ в перчатках вцеплялись как когти, борясь с ним в спокойном усердии солнца, что все оттесняло приход синевы. Ему бы хотелось быть с Саэ жестоким... Хотя бы в стиснутых метках и вдавленном прикусе, ритмично оттиснутых вжатием в стену, где в схватке равнялась их стыдная спаянность и руки вот-вот бы могли ухватиться за шею. В тот день Рин почти ненавидел его. Он почти говорил это вслух; взбешенно вгрызаясь в ничтожную горсть перерыва, вспоминая и вечер в обвалинах снега, и унизительный жест приглашения Шидо. Он почти проклинал его, укоряя толчками сродни оплеухам, вторгаясь сильнее, чем просто врезанием бедер, стараясь сдернуть с лица равнодушную сдержанность и выдоить стон из бесстрастия губ. Он хотел сделать больно, но думал об этом в запале момента. Желал уколоть его мыслью, которой никак не хватало отмщения, и именно в ней обретал вседозволенность вымысла, применяя ту злость, какая в действительном мире могла только щериться.

Рин ни за что бы не смог причинить ему вред. Не с той надрывной любовью, что изнывала в раздельности; не когда шипение Саэ врезано струнно, пробирая щипками горящие жилы; не в том, как черпалось дыхание в слиянии ртов; не там, где брат проявлялся теплом при холодных отливах. Чувства к Саэ делали Рина бессильным. Он злился беспомощно, ничего, в самом деле, не делая, вгрызаясь, врываясь в него обещанием, но всегда замирая до ранящих выплесков. Конечно, ему бы хотелось ударить. Он хотел бы наброситься зверем, столкнувшись в обычности жизни с запалом футбола, освобождая чувства не только на поле, сумев их выразить емче, чем в точечном прессинге. Передать свою злость не мячу, наделяемом сдержанной ролью посредника, а примкнуть к его коже соразмерно искусственной, пуская горевшую в реберной клетке обиду как ток. Но Саэ был слишком...

был исполнен закатными красками, озвучен прохладным прибытием волн. Он обводил его щеки и сглаживал мысли, усмиряя собой же зажженный огонь, и Рин обмякал, обмирая с тщедушным вниманием к нежности, слабея настолько, что брат бы смог изгибать его куклой, вверяя желаниям игрушечным телом...

телефон отчего-то стал больше, раздавши карман. Он ощущался как камень в середине усталости, чей вес набирался с убытием сил, и теперь казался разбухшим, распертым статьей, что вновь заземлила воздушность грезы. Рин снова уперся в нее. Прошел в своих размышлениях по кругу, опять зацепившись за низкий порог, и она потянула, одернула, вернула прежнюю связанность с миром, возникнув среди его мыслей рифовым кряжем, разбивши их стройность в рассыпистость пены. Поддался ли Саэ? Позволил ли бреши возникнуть в своих безупречных расчётах, отправив их в прошлый заснеженный день? Был ли то шанс для него или, может, к воротам команду провел просто случай, или, может, своим появлением Исаги прервал диалог, который только начал зарождаться в немом диалоге? Он будто... почти что сказал. Выразил связь не словами, но химией чувствования, пробравшись в Саэ иначе, чем в буйстве разрыва меж таймами, транслируя чувства незримо, невидимой аурой. Как жар или холод; сопрягшись как пазлы, мгновением вернувшись к той безупречной заточенности, когда один продлевал положение другого, сработавши раньше разумной осознанности.

что если...?   

постепенно от глаз отходила туманность, пробилась подвижность, и вскоре образы стихли, померкли пейзажи, и Рин обратно скользнул в посеревший момент. Разгоревшийся вид потускнел подобием выцветшей краски, и старилось солнце, под ним загрубел океан, и волны двигались медленно, а ветер дул сонно, и всему уже не хватало былой оживленности, хотя все осталось таким же, каким представало пред ним до ухода в себя.

воспоминания были насыщеннее, находясь к нему ближе того, что жило в настоящем, и поэтому Рин с равнодушием встретил шаги, бесцветно восприняв чужое присутствие. Даже взглянул на пришедшего так, как будто его рисовала тоска, попытавшись не слишком старательно скрасить действительность. Только потом он напрягся, невидимо дернувшись, и пристыженно бросил блуждание грезами, отвернувшись тотчас же, поспешнее нужного, закрывшись, замкнувшись от шедшего Саэ.

он еще проживал его прошлым, едва облегченным недугом. Приняв осевшую в мыслях конечность свершенного, где сменялись сезонами детство и юность, - и был не готов к восприятию нового, закосневший настолько в своем устоявшемся видении брата, что тот, настоящий, сначала был спутан им с тенью того, о котором он думал. 

Рин ничего не сказал. Ни шелохнулся, ни обозначился в зрении Саэ как что-то реальное, замерши так же, как образы, что постепенно распутывались, разделяя внешнее с внутренним. Возвращаясь к тому, чтобы быть просто солнцем и небом, волнами и камнями, срываясь с братьев Итоши покровом, смягчавшим их злую любовную властность...

Представьте себе, что твоё утро начинается не в постели с восхитительной красоткой, обнимающей тебя своими ножками за талию, словно сейчас между ними должен был начаться новый танец и фраза «Повторим, Миротворец?» была лишь вопросом времени. Вместо этого он сидел на жёстком пластиковом стуле в огромной комнате для бриффинга. Эта комната находилась в небольшом полицейском участке городка, расположенного недалеко от Централ Сити, а потому вместо привычных богатых залов Аргус, оформленных по последним модным заветам, тут были холодные белые стены с облупившейся местами краской, мигающие флуоресцентные лампы под потолком, издающие тихий раздражающий гул, металлические столы, исцарапанные годами использования, и ряды дешёвых пластиковых стульев, которые скрипели при каждом движении. На одной из стен висела большая тактическая доска — белая, с магнитными фотографиями подозреваемых, картами района и красными нитками, соединяющими ключевые точки. В углу стоял металлический шкаф с бронежилетами, шлемами и несколькими дробовиками на крюках, напоминая, что это место предназначено не для комфортных бесед, а для планирования жёстких операций. Могло показаться, что ты вновь оказался в средней школе и тебя оставили после занятий за то, что ты подглядел за учительницей Сандерс в туалете, пока она меняла свои трусики из-за очередного возбуждения от 16-летнего студента. И вот тебя отчитывает твоя директриса, которая оказывается достаточно тёмной дамой, с несколькими килограммами лишнего веса. Ты бы мог сейчас её просто игнорировать, но вживлённая тебе в шею бомба мешает это сделать, ровно также как и её пристальный взгляд, направленный на твоё лицо. В нём читалось абсолютно всё что ты делал прошлым летом, и какие конкретно запросы в гугле у тебя были за последние двадцать четыре часа. Все мы гуглим иногда самые странные вещи… Boku no Picku, секс Йоды с Пеппи ве фрог или ещё какая-нибудь мерзость, по типу матчей Филадельфии Фальконс. То ещё зрелище…. Но, факт оставался фактом, Смит внимательно слушал каждое слово Аманды Уоллер, поедая пончики, разложенные перед ним. Один с малиновым вареньем, другой с шоколадной глазурью, третий просто глазированный, чтобы не было скучно. Кофе в бумажном стакане — чёрный, горький, как моя жизнь под контролем Уоллер.

- Это задание чрезвычайной важности, Смит, потому я повторять не буду, - говорит женщина, отворачиваясь к презентации выполненной в пауэр поинте каким-то задротом с кофеиновым передозом. Слайды мигают: фото байкерского клуба в Бладхейвене, вывеска "Throttle Rage" с ржавыми краями, бородатые мужики в косухах, с татуировками и цепями, как будто из 80-х. Ни одной бабы с нормальными формами, чтобы зацепиться взглядом — сплошной тестостерон и масло от моторов.

- Бладхейвен, город, расположенный в нескольких километрах от Готэм-сити. В нём часто происходят дела, потому что Бэтмен выбрал своим местом действия Готэм, а на его окрестности ему, если честно, абсолютно плевать. Но пусть тебя не смущает это, при необходимости мышь выдвинется в сторону него… Ты не должен создать эту необходимость, Смит, - её голос строгий, металлический безэмоциональный, словно она какой-то робот.

- Пф, разве этот чудик вообще заинтересован в ком-то кроме своих фетешей на клоунов?

Смит усмехнулся, откусывая большой кусок пончика с малиновым вареньем, пока Уоллер неодобрительно посмотрела на Миротворца, медленно вздыхая.

- Тебя не волнует байкеры, это обычный слёт, который проходит здесь время от времени. Наша цель другая, - слайд сменился и на экране пакетиков с белым порошком, а также какие-то ампулы зеленоватого оттенка, - новый наркотик, созданный с примесью токсина, пугала. Вызывает эйфорию, переходящую в панику, нарастающую до той степени, что ты либо окажешься у продавца в поисках новой дозы, либо на смертном одре, выполняя любые поручения Пугала.

- Отвратный сериал, кстати кроме обнажёнки в нём ничего нет, но если вы хотите обнажёнку, то просто посмотрите порно, - он вставил свои несколько копеек в диалог, как бы пытаясь показать боссу насколько он прекрасный специалист во всей этой молодёжной движухе, но та лишь раздражённо выдохнула, коснувшись переносицы.

- Заткнись и дослушай, - её тон изменился, в голосе появились нотки агрессии (интересно почему?) а слайды вновь сменились, представляя ему крайне сексапильную брюнетку, - Это Морена Д’Анджело специалист по созданию химического оружия, работает с армией США, но сейчас она наша цель. Именно по её разработкам и было создано это вещество. Потому ты должен её уничтожить, Смит. Всё понял?

Крис смотрел словно ребёнок на морожено, которое хотелось бы прямо сейчас слизать с его палочки. Слюна как-то сама начала выделяться, а потому стакан с кофе помог ему спрятать эту реакцию за банальным проглатыванием напитка. Ну а у вас бы не началась? Брюнетка, сексапильная, как грех в воскресенье: глаза, как у кошки, чёрные волосы до пояса, фигура "песочные часы" в кожаных штанах. Фотографии, наверное, из досье: она в лаборатории, в халате, но под ним угадывается всё, что нужно было Смиту в это время дня.

- Да, сэр, - чуть прокашлявшись он перевёз взгляд на Аманду, а затем вновь на изображение девушки.

- Прекрасно. Дальнейшая информация будет на твоём кпк, выезжаешь прямо сейчас и учти, что на связь ты выходишь ровно через 24 часа. Мы сняли для тебя номер в мотеле, там тебя будет ждать наш оперативник, чтобы ты передал информацию о ходе дела. Если провалишься – отправишься к Флагу на перевоспитание, усёк, Смит?

Он не слушал, его глаза были полностью направлены на слайд, внимательно запоминая лицо девушки, чтобы узнать её в толпе. Шрамы на руках, которые говорили: "Я пережила ад и вернулась за добавкой", татуировка паука на рукаве. Мысль о том, что у неё сто процентов что-то набито на бёдрах сразу же мелькает в голове Миротворца. Может, "Мир через ножи" или "Не подходи, убью" это вызывает желание сопроводить её в тот мотель, раздеть и проверить эту карту на предмет полезной информации. Вдруг это что-то важное для мира, вдруг там формула антидота от спида?

- Да, Сэр. Если ради мира мне придётся убить эту красотку, то так тому и быть, - его фраза звучала настолько сухо и безэмоционально, что даже Уоллер нашла в этом что-то подозрительное. Она крайне внимательно посмотрела на антигероя, прищурив глаза, сверля того словно лазер из дешёвого сай фай сериала. Не стоило обманываться, она не доверяла Миротворцу, а потому имела какой-то запасной план, на случай его провала.

Через несколько минут он уже направлялся из участка в сторону подземной парковки, где был расположен его peace-cycle. Монстр чёрного цвета на колёсах, с американским флагом на баке и голубем, расположенным на руле как символ его идеи. Мир, ради всего. Мотор взревел вместе с очередной волной в спотифай, подобравшей ему максимально странный плейлист из крайне агрессивных песен в стиле Motorhead. Он сейчас отправлялся в эту игру, где тузом пик была настолько горячая девочка, что его джинсы становились теснее с каждой секундой, проведённой с мыслями об её лице. А потому он решил сосредоточиться на поиске решения, как можно было сохранить её жизнь и, при этом, не нарушить данную себе клятву несколько лет назад. На это у него была вся дорога и ещё несколько часов, пока не появится шанс реализовать план Peace. Но кто знает, вдруг через этот их танец, приведший к оргазму, они смогут добиться куда более сильного мира? Тогда-то появится новый слоган, который явно не повредит старому.
Путь до Бладхейвена был не прогулкой, ведь его ждало около 1100 миль, 16-18 часов чистой езды по шоссе, если не считать остановок, к которым тебе придётся прибегать если ты потом не хочешь ходить, словно у тебя между ног выросло третье яйцо размером с огромную голову Уоллер. Крис выехал на главную артерию Среднего Запада и направился сначала через Миссури, мимо Сент-Луиса с его аркой-воротами в никуда, словно большая лошадинная подкова. Именно здесь произошла первая дозаправка кофе и пончиками (придётся дополнительно потеть в зале, чтобы сжечь все эти каллории) и чтение его КПК, ведь каждый идиот в этом штате считал своим долгом остановиться и пообщаться с соседом, словно они блять не увидятся больше никогда. А ты стой, жди пока он наговорится, ведь даже объехать их не получится. Досье на Морену было полным: Фото Морены (жаль, без бикини — A.R.G.U.S. такие скучные), биография от мотоклуба до лабораторий, формулы токсинов, связи с мафией Леонардо. Но он копнул глубже: раздел "Угрозы в Бладхейвене" мигал красным, как сигнал тревоги в его шлеме. Там мелькали данные о местных бандах, картелях и возможных территориях, коррумпированные копы и суперзлодеи, рвущие город на куски. Разведка A.R.G.U.S. намекала на надвигающуюся засаду, созданную кем-то из вне. Кто-то специально распространил информацию о "зелёном яде" (наркотик с токсином Пугала) и цели на фестивале в виде крайне привлекательной красотки. Картель Леонардо прибыл в город ещё вчера, и одного из их лидеров заметили около здания мотоклуба, в котором будет проводиться слёт. Разве это недостаточно для того, чтобы понять одну простую деталь – Уоллер ставила на них двоих, пытаясь стравить Смита с бандой, пока кто-то ещё будет заниматься устранением Морены. Хитро, но Крис оказался умнее. Выкуси, сука!

Здесь женщины в коротких шортах, верные как Colts в плей-офф: если зацепишь, будет с тобой до конца сезона, но если эти идиоты продуют, то жди скандала. Огайо принёс холмы и туннели, в которых мотор эхом отражался от стен, как крики в пустоте. Бесконечные кукурузные поля и билборды с мемами "HELL IS REAL" каждые десять миль, а вонь... будто все жители сожрали тонну чили и пустили газы в унисон. "Огайо мем сам по себе: плоско, скучно, и все спорят о футболе, как будто от этого зависит мир."

Горы Аппалачей, с их извилистыми поворотами и видами на леса, где Крис чувствовал себя игроком в какой-нибудь гоночный симулятор. Если ты выживешь, то не умрёшь в какой-нибудь канаве из-за резкого поворота вот прям сейчас. Наконец он добрался до Нью-Джерси: промышленные зоны, мосты через Делавэр и запах океана от Атлантик-Сити. Ну или это всё ещё бензиновый угар, созданный благодаря тысячам заводов. Бладхейвен маячил впереди — коррумпированный пригород Готэма, с его ржавыми доками и теневыми сделками. Настоящая помойка, выросшая в тени младшего брата, который отбирал все конфеты. Ему потребовалось ещё несколько часов, чтобы смыть с себя неприятный запах дороги и переодеться в ближайшем магазине. Футболка с Motor Crue, кожанная куртка и обычные джинсы станут его щитом на сегодняшний вечер.

Он подъехал к главным воротам клуба, над которым виднелась большая вывеска «Dier Vier Reiter». Странное место для четырёх всадников, но не будем душнить, ведь мы тут не за этим. Здание гудело от тестостерона: здоровые байкеры в косухах толпились у входа, запах пота, масла и пива перебивал вонь рыболовных доков Бладхейвена. Крис въехал медленно на территорию, пытаясь найти, где здесь можно было припарковаться, дабы иметь возможность, в случае чего, быстро убраться с этой точки. Увы, все ближайшие места были заняты, оставалось только одно место – около гаража. В нём, впрочем, тоже копошились люди, подкручивая гайки в своих старых мотоциклах, будто бы это продлит жизнь их коням на какое-то время. Правило глосило, если ты хочешь найти красивую цыпу в таком заведении, то лучше было держаться по ближе к бару. Там ты сможешь подслушать какой-то разговор, или же просто заметить её забирающей пиво из рук бородатого бармена.

Ему повезло! Главный вход приветливо ждал его за углом, а оттуда открывался вид в комнату с большим проектором, около которого стояло несколько басовых гитар. То ли планировалось выступление групп, то ли просто кто-то оставил их включенными – хер его знаешь, но зато трек Motorcycle man, в исполнении Сахонов гремел, словно все прямо сейчас должны были бросить своё пиво и устроить жесточайшую бойню. Народ толпился, даже не смотря на тех кто решил присоединиться к их тусовке, что уже само по себе было странно для байкерского клуба в таком маленьком городе. Обычно они друг друга узнавали по фирменному запаху пота, смешанному с горьким пивом, но сейчас никто из них даже взглядом не повёл в сторону Криса. То ли они ждали кого-то, то ли что-то уже происходило и все сейчас стояли в каком-то напряжении.

Он прошёл через народ, добираясь до бармена, открывающего очередные две бутылки пива, толкая их в сторону какого-то высокого Гендальфа.

- Пиво?

- Конечно, и ещё один вопрос, - оперевшись локтями на барную стойку, он ухмыльнулся, приближаясь к мужику, у которого на кожаной куртке было написано Lieutenant и рядом Пол. Самое отвратительное имя для байкера, к слову, - я ищу одну красотку, она назначила мне встречу здесь. Не пробегала? Такая знойная, что захочешь глаз оторвать – не получится.

Мужик, до этого достающий бутылку пива из холодильника замер, посмотрел по сторонам и убрал её обратно левой рукой, а правой вытащил здоровенный кольт, нацелившись прямо в солнечное сплетение. Его лицо было безэмоциональным, абсолютно спокойным, словно он делал так уже и не один раз.

- Нахуй припёрся, ублюдок?, - прорычал он сквозь стиснутые зубы, что даже его бородка не шелохнулась.

Его взгляд, пусть и лишь на долю секунды, но переместился в другой конец комнаты, высматривая кого-то. Девушку? Лидера картеля? Плевать. Правила игры только что изменились и ему теперь нужно было играть с тем, что пришло на руки… Пара шестёрок, а на столе для покера всё ещё абсолютно чисто. Поддержать или пасовать? Вариант очевиден.

- На свидание, Пол, - Крис прищурился, не двигаясь с места и не отрывая свои руки от барной стойки.

— Не такой я себе службу при царе-батюшке представлял, — вздыхает в родных стенах боярского елизаровского имения изрядно уставший за сей шебутной день Феденька, уместив на сложенные руки голову да с некоторой тоскою в голубых очах взирая на уличные виды, потемневших от опустившегося вечера, сквозь витражное оконце с приоткрытыми ставнями. Смеется на слова сына младшого в густую бороду Алексей Данилович, изволивший испити анисовой водки, которую изготовила для барина своего кухарка их, Акулина Степановна, кажется, тем самым усмехаясь над наивностью Феденьки, и задает для дальнейшей беседы ожидаемый вопрос, который так и просился вырваться с полухмельных грубых уста для того, чтобы не то озадачить юнца непокорного, не то привести к ответу явному. — А чего ты ожидал? — на что ведет плечами заместо дельных объяснений Федор, показывая в безмолвии наступавшем в озаренной редкими свечами светлице тем самым озадаченность. — Думал по глупости я, что опричнина не за просто так братией зовется, что и в самом деле мы друг за друга горой стоять должны супротив государевого врага. Неужто все это ложным является для красного словца? — и ведь это он еще про Малюту не сказывал еще ( думал, что его это личная проблема, и нечего в нее семью свою впутывать, все по уму решив ), но как не к нему, батьке своему, за советом мудрым обратиться, тем паче в отсутствии более привычной опоры в лице Петьки дома, который остался в слободе на ночной службе? Да и который, словом, и не знал ничего сам об этом, старательно избегая и не ввязываясь во все хитросплетения более старших опричников по чину и титулу. Посему, ответа старшего Басманова не дожидаясь, оборачивается на скамье к нему Федор полностью, рассказ свой зачиная. — Тут случай такой вышел, что ненароком я подслушал около подвальной двери то, о чем Малюта с Матвеем шептались в своих темницах, покуда глаз любопытных при них не было. Оболгать они хотят опричника, который явно не причастен к покушению на Иоанна Васильевича. А что делать, заведомо зная об этом — ума не приложу.

Молчит после исповеди прошедшей немного Алексей Данилович, переваривает услышанное так, будто ему самому удалось намедни это пережить, да, чтобы легче пришлось, наливает в задумчивости стопку и опрокидывает ее в себя залпом, заедая вечернее пьянство свое свежим огурцом, присыпленного крупной солью. После чего, вздернув густые брови, и чуть раскинув ладони в сторону, выносит свой вердикт, правды не боясь. — Верно ты говоришь, Федяша. Не про братию опричнина наша, каждый здесь сам за себя. А что Малюты касаемо, то пес он плешивый. Не имей с ним никаких дел. И поступай по собственному уму, не живи чужим. Иначе будет тебе судьба, как у того самого Хомяка — до конца века своего быти в чьей-то тени, — поняв теми самыми изъяснениями и откровенными словами об опасной повинности в опричнине ( а чего ты хочешь от служения у самого государя за пазухой, Басманов? ), что стоило Федору принять решение не по отцовской указке, а по воле молодого и горячего сердца, встает с насиженного места с тяжким вздохом на губах и, помятуя о том, что ко сну пора отбыть, направляется чрез всю комнату в коридоры, покуда не ловит его Алексей за рукав, смиряя сына младшего своего суровым взглядом. — Не будь как Петр, Федя. Слышишь меня? Знаю я, что есть у тебя норов, да непростой. В том и может быть сила твоя. Не позволяй собой никому помыкать и вертеть, как кому только вздумается. То допустимо Ивану Васильевичу, как владыке нашему царственному, но более никому, — рассеянно проморгавшись и кивнув, будто невпопад, высвобождает ненавязчиво из отцовского захвата Федор, продолжив свой путь на второй этаж в свои покои.

В просторные комнаты, где окромя древесины приятно пахло свежими луговыми цветами в кувшине ( они так напоминали о нежности его покойной матушки Катерины Михайловны ), он входит не один, а со своими верным холопом Демьяшкой, которого зовет за собой Басманов, случайно столкнувшись с ним до этого в горнице. Упав пред зеркалом на табурет, приказывает он слуге верному сделать расслабляющие растирания головы и плеч, как Тешат умел это делать по обыкновению, познав привычки господа своего вдоль и поперек для того, чтобы избавить того от вереницы мыслей неспокойных да как можно скорее помочь уснуть. Ведь негоже будет утро проспать от усталости навалившейся и опоздать без злого умысла к обедне ко двору государеву. Что несомненно тоже очень важно — так это не забыть в суматохе прихватить пирогов Акулины Степановны для Петьки, которые Федор клятвенно обещался старшему братцу привезти с собой.

Не позволяй никому собой помыкать.
Твой непростой норов...
... в этом твоя сила.

По обеду в Александровой слободе было шумно, как и всегда оно было. Оставив свою вороную в общих конюшнях, находит Феденька братца своего большого да ' шалопутного ', как любил называть Басманов Петра в отместку на его непутевого, обращенного непосредственно к Федору на все его детские выходки и хулиганства, на крыльце, с легкостью перекидывая суму с домашними гостинцами ему на плечо. — Все, как ты просил. Побольше с мясом, поменьше с яйцом и луком, — поблагодарив, вопрошает Басманов о здравии их батюшки, на что уверяет Федька, что все хорошо и здоров их отец родной, как кремень. Вероятно, допросил бы Федор еще о слухах последних, что были слышны в Александровом дворце в последние часы, покуда сам он отсутствовал в недалекой их вотчине, как вдруг их прерывает появившийся ни с того ни с сего около тех же самых ступеней слободских Скуратов, которого думал до последнего младший опричник стороною в лишний раз обходить, дабы не накликать ненароком на самого себя беду, но, увы, несчастие в сей раз нашло его само. Решив схватить ситуацию в свои руки, Петя подталкивает немного Федора, кажется, стараясь задурить голову палачу государеву и сделать вид, что будто им вдвоем в срочном порядке стоило отправиться по своим делам. Однако прерывает их возможный побег Григорий Лукьянович, окликивает он Федьку и, ближе подойдя, оттягивает сейчас его в противоположную от Петра в сторону, опираясь на важность их разговора.

Слушать Малюту Скуратову Федору было неприятно. Более того, не скрывал он этого изломами в испуганном возмущении бровей своих черных, явно пораженный от мотивов его клеветничества, которые заключались в двух простых и понятных ' а что такого? ', ' в этом ничего страшного нет '. — Как же это? Невиновного под твой топор? А истинный возможный подручный Калиста Василича — и на свободе может разгуливать, верно ты твердишь? Нет, не по мне это дело, — это так он самодержавцу своему служит? Так защищает? Да за доской гробовой он тогда такую опричнину видел. Верно говорит его батюшка: здесь каждый сам по себе и на своем уме, коли не хочешь, чтоб шакалы озверелые растерзали тебя однажды на части, то и не смей им давать на то повода малейшего, будь сильнее их. Посему Феденька молчит и более не молвит и слова, покуда Малюта не оставляется его в покое и горделивом одиночестве. Раз уж его сила — в его норове, то и мириться с этим не будет, а примет статуты этой совсем не забавной по духу игры, но в свою пользу. Не станет испуганной подзаборной шавкой, как остальные, не заскулит в темени своей будки, будучи прибитым к месту на короткой железной цепи. Никто не закроет ему рта. Федор Алексеевич Басманов станет жить так, как посчитает нужным. Во имя себя, во имя рода Басмановых, во имя Иоанна свет Васильевича.

Хороший шпион должен уметь многое. Лучший – все это и немного больше. Но есть области, которые не подвластны даже лучшим из лучших. Пусть Сумрак и был прекрасным интриганом, дипломатом и обольстителем, быть романтиком, а уж тем более мужем было задачей со звездочкой. Слишком много всего и сразу, много непонятных переменных, которые нужно держать в уме каждую секунду и каждый момент, пытаясь все  сложить в единый паззл, где еще не хватает того самого пресловутого кусочка мозайки с куском неба с облачком.
Его учили красть, обманывать, драться, убивать и прятаться. Но сейчас была совсем иная задача, намного более комплексная и сложна, чем все те, что были до этого. И это…нет, не пугало, но уж точно заставляло почувствовать, что земля под ногами — это чертовы зыбучие пески и он увяз в них достаточно сильно. И это бесило безумно, он так не любил, когда есть вот этот мешающий фактор, который может поставить абсолютно все под угрозу, который он сам не в силах контролировать. Сначала это была Аня, а теперь Йор. Кто знает, скорее всего следующим фактором станет…он сам? Лойд стал обращать внимание, что он привязывается к этим двум, что было четким нарушением его собственного кодекса и всех правил, которые он выстраивал себе годами. Ему, конечно, приходилось изображать романтический интерес, но тут было что-то новое, для него доселе неизвестное.
Он стоял возле мэрии, сжимая в руках пышный букет в ожидании, когда жена наконец закончит. Мечтали ли он когда-нибудь, чтобы это было по настоящему, а не частью маскировки? В день, когда он забыл свое имя и вычеркнул себя из всех документов четко поставили крест на этом. Но где-то в глубине эта мысль все же пыталась пробиться, словно травинка через асфальт. И это бесило – момент слабости и сомнения, который то ли раздражал, то ли пугал. Последнее признавать он отказывался, ведь всегда считал, что страх это для слабых и он отринул его давным-давно.
Пара девушек прошла мимо из ворот мэрии, шушукаясь о чем-то, кинув пару взглядов на него, завистливо смотря на пышный букет. Любая женщина хочет подобных знаков внимания, неожиданно и в качестве сюрприза. А его дело угадывать подобные желания. Он лишь мягко улыбнулся, когда поймал на себе еще один взгляд, понимая что мог бы запросто заполучить любую женщину. Но отчего-то ему так хотелось оставить именно ее.
Стрелка часов давно уже обогнула циферблат, а механизм на главной башне мэрии отбил шесть ударов. Она должна была уже появиться, зная как он не любит ждать. Никогда бы Лойд не подумал, что планировать свидание будет едва ли не на уровне со сложнейшей спасательной операцией. Главное что Аня сейчас занята огромным пакетом арахиса и марафоном лучших серий «шпионских войн» под присмотром брата Йор — он был просто безумно "счастлив", а он может спокойно играть роль мужа. Пусть они давно с Йор решили, что романтика это вещь вторичная, чтобы всем было удобно, играть роль приходилось по полной. Это за закрытой дверью они могли позволить себе просто быть поодаль, заниматься своими делами и даже не делить постель, но в последнее время к его персоне слишком много пристального внимания. Да и…было видно, что ей это было нужно, пусть она и утверждала обратное. Скорее из желания не спугнуть его, она не так часто заикалась о чем-то романтическом, истинно семейном. Это инстинкт любого человека – искать тепло и понимание в окружающих, в конце концов создать семьи и просто жить спокойную жизнь, зная, что завтрашний день будет не хуже чем сегодня.
Наконец на ступенях мэрии появилась она. Всегда двигается, словно легкий шелк, осторожно, выверяя каждый свой шаг. Йор не шла, а перетекала с одного места на другое, как поток воды. Это всегда его завораживало, пусть он в открытую никогда и не признавал этого. Каждый раз, когда он пытался узнать о то, где она всему этому научилась, она лишь улыбалась и прозрачно говорила о танцах и что всегда была такой, просто от природы. Было в этом что-то прекрасное и опасное одновременно, словно ты наблюдаешь за змеёй, которая вот-вот нападет. Работа такая, подмечать подобные вещи, держа их в голове, а руку поближе к оружию. Но ведь не могло получиться так, что он жена – пусть и фиктивно – на враге? Такую оплошность он бы точно не совершил.
Улыбка, выученная за многие годы, коснулась губ Лойда. Уже не маска, а почти искренняя эмоция – а где-то в глубине самая настоящая, но он давил это тяжелым ботинком. Он подошел к жене, останавливаясь у подножья лестницы мэрии.
— Выглядишь сегодня чудесно, – произнес Лойд, протягивая свою руку и беря ее ладонь в свою. Он едва коснулся ладони губами, слыша легкие смешки и вздохи от коллег Йор, которые пробегали мимо, глядя на их парочку. Что ж, они могли завидовать сколько угодно, что ему только на руку. Мужчина протянул розовый букет жене, наблюдая за ее реакцией и тем, как сверкнули ее янтарные глаза – Цветы это маленький праздник, не так ли?
Сердце отчего-то сделало кульбит и пропустило такт. Наверное, он не заслужил всего этого, будучи притворщиком. Но эта мысль только сейчас начала посещать его, откуда-то с задних рядом театра его сознания, пульсируя в затылке и иногда не давая уснуть.
— У нас заказан столик в половину, нам нужно успеть, – он взял жену под руку, потянув ее легко к себе – Ты все еще думаешь это хорошая идея, двойное свидание?

Пару мгновений немигающий взор Монстра застыл на Невесте. Пугающая картина в прыгающем свете факела на стене. Лишь многие годы спустя он будет скрывать свои шрамы, но сейчас лицо-мозаика исказилась гримасой фактически отвращения, заставляя шрамы натягиваться до предела.
— Они бояться того, чего не могут понять. Загоняют в угол, пытаясь поймать и разобрать по косточкам, чтобы понимать, как это работает. Они так делают и с себе подобными. Но я, — он приблизился почти вплотную, крепко сжимая ее руку за запястье — Не позволю им это сделать с нами. Если потребуется — я буду опасным.
Слова скорее походили на глубокий рык опасного зверя, готового вот-вот кинуться на дрессировщика, который слишком активно щелкал кнутом. Люди жестоки по своей натуре, все что для них новое — все это считается неправильным, опасным, запретным. Они страшатся небесной силы и что она их покарает, если они оставят бродить по земле их тела, что застряли между миром живых и мертвых. Он не просил себя таким делать, а вот ее появление — осознанный выбор. Самое ценное сокровище, величайший дар, который только может подарить судьба. И он не позволит отобрать это у него.
Фарнкенштейн потянул ее за собой, вниз по винтовой лестнице. Гул толпы под замком был больше похож на рой злых шершней, чей улей потревожили. Он засел в голове, впиваясь жалом в воспаленный мозг, оставляя место только боли и гневу. Шаги отзывались гулким эхом, вдалеке он слышал голос отца, который словно пытался кого-то утихомирить. На секунду, на последних ступенях, он остановился, выглядывая из-за угла. Пожилой доктор активно жестикулировал, пытаясь сказать что-то солдатам, которые держали его на мушке.
— Wo ist dieses monster, herr doktor? Antworten Sie sofort!* — один из камзолов почти что ткнул Виктора в грудь краем своей сабли.
— Ich versichere Ihnen, sie irren sich, hier gibt es keine monster. Ich lebe hier allein mit meinem diener,** — голос Виктора был удивительно спокоен и даже почти не дрожал. Сомнительно что что-то может напугать человека, который проводит свой досуг за сшиванием трупов в идеальное существо. Солдат поднял ладонь и наотмашь, тыльной стороной хлестанул мужчину по лицу, от чего тот упал.
— Bring mich nicht dazu, dich zu schlagen, alter mann!***
Звук удара порвал тишину. И именно эта картина стала эквивалентом красной тряпки для монстра. Он отпустил ладонь Невесты и сделал несколько шагов вперед, глядя стеклянными глазами на солдат. Те повернулись к нему, с ужасом рассматривая мертвенно-бледное тело с сотней стежков и шрамов.
— Сын, стой! — Виктор успел выкрикнуть это, но Монстр не слышал. Он видел пару алых капель крови, что стекали по подбородку доктора от разбитой губы, видел ужас в его глазах. Но было уже поздно, чтобы останавливать. Он гортанно заорал, вложив всю боль и отчаяние в этот крик, чтобы сами небеса могли его услышать в эту ночь.
Разбежавшись, Монстр повалил офицера на землю, обрушив на него град ударов.
— Не смей трогать мою семью! — крик эхом отражался от стен, смешиваясь с криками мужчины, на которого он налетел. Сдерживать свою ярость просто уже не было смысла, она вырывалась как пар из кипящего котла, который вот-вот рванет. Удар по лицу, еще один, потом еще. Крик утонул в булканье крови, которой наполнился рот австрийца, а Монстр продолжал наносить удар за ударом, превращая его лицо в кашу. Но этого было недостаточно, каждый кто поднимает руку на отца или его Невесту этой руки и лишится.
— Прошу тебя, сын… — Виктор отчаянно протянул руку, пытаясь найти свои очки, но лучше бы он не видел этого зрелища. Монстр вновь взревев, поднялся и с силой обрушил удар ноги на грудную клетку солдата, заставив выпустить фонтанчик крови изо рта. Перехватив руку, ту самую которой он ударил Виктора, Монстр с силой начал ее тянуть. Зала наполнилась воплем боли и отчаяния, остальные два солдата просто оцепенели от страха, сжимая свое оружие. В крику прибавился звук ломаемой кости и чавкающий, липкий звук отрываемого мяса. Уперевшись ногой, он снова дернул руку, окончательно отрывая ее от тела. Кровь щекотала ноздри, оставляла странный привкус металла во рту. Он не ощущал запахов и вкусов — до этого момента. Кровь была сильна, кровь могла передать боль и отчаяние. Монстр схватил руку словно палицу, став наносить удары по голове австрийца, который уже не мог даже кричать, лишь хрипел и булькал в агонии, не в силах перенести эту боль.
Каждый удар сопровождался липким звуком разливающейся крови. В каждый была вложена боль и злоба, усиливаясь внутри остатками душ тех, из чьих тел он был собран. Все они пели ему, завывали, образуя жуткий хор голосов по ту сторону, говоря лишь одно…
УБЕЙ ИХ
УБЕЙ
УБЕЙУБЕЙУБЕЙУБЕЙубейубейубейубейУБЕЙ

УБЕЙ

Ты или тебя
Ты или они
ТЫ — МОНСТР
Голова треснула, словно яйцо. Он поднял полный безумия взор на солдат. Те наконец начали понимать, что если не сделать что либо, то они будут следующими. За дверьми была еще толпа и скоро она хлынет сюда потоком, снося все на своем пути. Почти что рядом с его лицом просвистела алебарда, полоснув по плечу. Схватившись за древко, он подтянул солдата к себе, швырнув его в стену. Его мышцы не знают боли, не знают усталости, но рвутся как нити. Они все еще слаб, но сегодня станет сильнее. Они видели в нем монстра — они его получат.
Второй солдат закричал в отчаяние и метнулся к нему с саблей. Удар по грудной клетке должно быть был очень болезненным, но он едва ли его ощутил. Быть может у него и были чувства, были ощущения. Но прямо сейчас он ничего не ощущал. Снова рыча как загнанный зверь, он ударил нападавшего древком алебарды, ломая его и вонзая этот кусок дерева в шею.
И когда тело солдата упало на пол, резкий толчок пронзил его со спины. Он опустил взгляд на сою грудь, откуда торчал клинок, прошедший через его спину. На пальцах была кровь — его кровь, темная, густая, больше похожа на сироп. Она почти даже не стекала, просто образовывала крупные капли.
— Прости сын, я не могу позволить тебе это сделать! Я создал чудовище. Только она заслуживает, чтобы жить! — Виктор сжимал клинок, который подобрал с пола, сильнее надавливая на рукоять, погружая в тело своего творения.
Без Нее не будет тебя. Если не будет тебя, Она достанется кому-то еще. Разве это правильно?
Только чистая злость. Первородная, обжигающая, всепоглощающая. Монстр дернулся вперед и развернулся. Он взглянул на создателя, видя на его лице даже не страх, а…отвращение? Как он может поступить так с ним, творением рук своих?
Подняв руки, Монстр схватил доктора за голову и поднял над полом. Тот беспомощно заболтал ногами, лишь крича, пока мертвые руки с силой сжимали череп.
— Ты не Бог, отец. И никогда им не станешь, — произнес он и снова с силой надавил на череп, выдавливая глаза старому доктору, заставляя голову треснуть как орех. Мгновение и его тело уже лежало на полу, лишь пальцы поддергивался в конвульсиях умирающего тела. Монстр выдернул клинок и бросил его на пол, переводя взгляд на дверь, которую уже выламывали с той стороны.
И только в этот момент он посмотрел на Невесту. Боль, страх, ужас, отвращение — весь спектр эмоций на ее лице от увиденного.
— Я должен был, — это все что он произнес, делая шаг к ней — Они убьют нас, даже собственный отец от нас отвернулся! Идем со мной если ты хочешь жить! — и с последними словами дверь разлетелась  щепки, запуская толпу.

* — Где вы держите монстра, герр доктор?
** — Вы должно быть ошиблись. Тут нет монстров. Я живу один со своим слугой
*** — Не заставляй меня тебя бить, старик!