Какое теперь значение? Какое-то Дейнслейф да подразумевал, при том очевидно едва ли имея представление о собственном ответе и что вообще подразумевал. Так казалось. Кайя без понятия, чем тот руководствовался, однако не похоже, что кто бы то ни было из них собирался прояснять свои мысли другому. Потому ли, что их попросту не имелось, или из страха, а может из предусмотрительной корысти — не то, за что стоило судить, но не то, с чем можно было работать, планировать дальнейшие шаги, сближаться или отдаляться в каком бы то ни было направлении.

Кайе видеть осколок прошлого, вот в этом, казалось бы, установившемся настоящем, где кроме него самого ничего будто бы (иллюзия) не напоминало о забытом и стёртом — дико, это сводило с ума. Звездные глубокие глаза, граненые и четкие, как самые чистые и важные среди тех, что были в его жизни и какие уважались в павшей стране-призраке. Ощущать чужое проклятье и те не-изменения, что оно вносило, на фоне того, как Альберих будто бы нормален, шёл в ногу со временем и жизненным циклом. Знать, куда должна была повернуться история и теперь... быть в курсе, что можно попробовать как-то ещё — ему никогда ничего не проясняли прежде, но теперь дали хотя бы одно из очертаний. Которое стояло на противоположной от бывшего наставника стороне, такие очертания тот очевидно стирал и предотвращал. Наверное, если бы Кайя не был бы Кайей, то и его бы стёр уже — раз, два, три. всё. Но прошлое стирало понимание и простые выходы в настоящем, ничем это хорошим кончиться не способно, да?

Успокойся.
Себе.
Не шуми.
Себе.

Просто так выходило, что чужие слова ловились жадно. Всё в той же сложной гамме, через раздражение и страж — а жадно, внутри непроизвольно процессы в мозгу и среди пепла. А взгляд тоже — жадный, не верующий, не верящий, но не способный отрицать реальность того, кто и каким стоял перед ним. Не тенью, от которой можно сбежать. Не воспоминанием, что проходит и заменяется чем-то более актуальным. Без шума кругом, без других людей, после всего, что случилось в прежние их встречи — больше, чем могло показаться — и после того, как Альберих снова побывал Там...

Когда чужая рука коснулась головы, удивленин и смятение сдержал; с трудом. Он готов к удару и контрнападению, готов к тому, что этот дом окажется разнесен, к тому-дугому-третьему, но этот жест... сделал пол под ногами не таким твердым, а сердце пропустило удар.

— Как интересно: все три мимо. А других вариантов у меня, увы, не имеется, — в лице будто не меняясь Кайя произнес это по привычке, маска действовала сама по себе и прекрасно уживалась без всякого внутреннего содержимого или подпитки, ведь только так могло быть. Однако собственных слов капитан кава.... "твое высочество" не услышал, не уловил, вообще не заметил, что сказал.

Пальцы сильнее сжали стакан, почти до хруста, если бы не тонкая корка льда, ухватившая и спасшая его от треска.
Альберих совершенно не понял, что это было, что случилось за эти секунду, откуда такое ощущение, будто его ударило током, за мгновение вытряхнуло и перевернуло все внутри, чтобы после ткнуть макушкой во что-то знакомое... когда-то теплое... особенное... родное... что было только у него... "у всего народа одновременно..."

Так и замер, пока Дейнслейф не отшатнулся, скрывая растерянность всеми силами этой своей полу-игривой загадочностью. С опозданием, но заметил: что-то... тот тоже что-то почувствовал, что-то уловил, что-то изменилось, случилось. Тоже самое, что и с Кайей? Нет? Отчего? И что это сейчас было, что за ощущение, что за чувство, что за бесформенный мелькнувший поток, будто давний сон из детства, никогда не являвшийся правдой?

— Опусти глаза, — улыбнувшись чуть шире, Альберих красноречиво шутливо поддел чужой локоть второй руки, в которую прежде вложил стакан, наверх, как мы намекая, что смотреть надо внимательнее.

— Я воспитывался в семействе лучших виноделов Мондштадта, благословленных Барбатосом и покойным предком пиро-архонта, так что пойло — не из этих рук, — он покачал головой. — Увы, не "Полуденная Смерть" в полном составе, потому что о визитах обычно предупреждают заранее, — повел плечами, оторвав, наконец, взгляд от Дейнслейфа. Как же благодарен своим навыкам и маскам за то, что умудрялись вытягивать и действовать как обычно, когда внутри всё совсем перемешалось, хотя, казалось бы, прежде вот-вот только появились хоть какие-то намеки на понимание.

Взглядом указал на старенький стул, стоявший у деревянного стала рядом с кроватью. Все скромно, но, право слово, имелось, куда усадить гостей. Званых, не очень и любых других.

— ... если это не всё, что ты хотел спросить, — негромко пояснив свое предложение. Если Дейнслейф узнал всё, что планировал, то пускай убирается. Кайя никого не впускал в свой внутренний мир, а Его не намеревался тем более. Потому что даже забытым и без деталей — это было личным. Сложным. Кайя не знал, что делать теперь, когда многое всплыло, часть занавесы спала, а теперь ещё подтвердили казавшиеся бредом ощущения — касательно этого проклятого человека. Альберих никогда не думал — уже давно не думал — что бы делал, окажись его наставник жив. Если бы они встретились. Если они встретились когда Кайя уже... был тем, кем стал. Бросил ли вновь, стал бы тоже прятать, как другие сходившие с ума взрослые, убил. А теперь простые рассуждения имели конкретное воплощение и форму, будучи в холодном логове Альбериха, давно потерявшем всякое ощущение времени и какого-то наполнения (времени), принадлежавшего бы ему лично.

Не спросит, как дела: не слепой, знал и видел. Проклят. Быть хорошо дела его не могут. Кайя пытался забыть, но никогда не мог — того, как мучились и сходили с ума его чистокровные сограждане, не выдерживая бесконечной пытки и лишенные всего, что знали бы или понимали. У Дейнслейфа не могло быть ничего хорошо — поэтому. Однако тот до сих пор в полной мере функционален, куда-то двигался, преследовал своих призраков и к чему-то стремился, очевидно. Что ещё?

Столько всего могло быть сказано и уточнено, но одновременно с этим — едва ли не прострация с белым шумом в голове. Эти ощущения от касания — вне ностальгии, кольнувшей сердце, будто желая и его развалить тоже, коли души более не имелось для пыток — самого обычного отвлекли, сбили, вынудили просто действовать при привычке. Потому что...

— ... твоя рука? — невыразительно кивнул, едва насупив брови. Вены (или чем оно являлось) чуть уловимо светилось выразительнее прежнего, померцав, прежде чем вновь вернуться практически к прежнему состоянию. Кайя такого не видел — не видел такого в людях — и оттого понятия не имел, что произошло. По обе стороны. А Дейнслейф, он-то как?... Возможно, расположен к некоторому обмену информацией. Альбериху, так или иначе, всегда имелось, за что предложить торг. Только идиот бы подумал, что встреча в Сумеру была исчерпывающей и не имела ничего за пазухой.   А с тех пор случилось немало всего, пополнив копилку.

то чудом им удается избежать конфликта. удается найти ту самую грань, об которую обжигаются обе стороны, но при этом не теряют самих себя. николай был безгранично благодарен за такое. он мог бы часами рассказывать алине о том, что данный ее жест значит для него, для людей, для равки в целом. но не стал: слишком громкие слова для того, кто толком еще ничего не сделал.

конечно, после объявления, его персона перестала быть невидимкой. матушка тут же вызывает своего сына на ковер, чтобы тот поведал ей о своей жизни за стенами столицы, а также о том, как началась его история со святой. всякий раз, как только с его языка слетело имя гриша, женщина замирала с рукой у рта и неверующими от счастья глазами смотрела на своего отпрыска. она молилась мыслями, чтобы все удалось — в этом коля был уверен, как никогда. ведь, несмотря на глупость правителя, его царица была умнейшей женщиной.

— ей нужно научиться держать себя в обществе, мой дорогой, — говорит царица напоследок, полюбовно поглаживая вернувшегося сына по волосам. между ними никогда не было размолвок, пускай ланцов младший никогда не одобрял подхода этой женщины к гришам. однако она всегда говорила верные вещи, хоть иногда и жестокие. — помоги ей адаптироваться. народ принимает ее как святую, но бояре увидят в ней лишь не ученую картежницу.

верно.
весь последующий день лис старательно изучал то, что смог достать из большой библиотеки. это был пергамент с кратким описанием по подготовке солдат, в особенности картежному делу. политика, чертежи, полевое и врачебное дело. все это прекрасно, но не то что нужно. затем он попытался отыскать по направлению детского дома, откуда была забрана старкова. но бесполезно. информации не было никакой, а потому он сослался лишь на свою фантазию и потенциальные направления в сторону пробелов, заранее готовя себя к тому, что могут быть неверные итоги его умозаключений.

на следующий день, как только жильцы дворца разошлись после совместного завтрака и дав алине побыть наедине с самой собой некоторое время, ланцов оказывается у ее дверей. кратко стучит, пока не дождался соответствующего ответа. а затем, нажав на ручки массивных дверей, снова оказывается в этой комнате.

в последний раз он был тут, мысленно подписывая свое имя в список врагов святых.
на этот раз — он отчаянно хотел сделать так, чтобы она как можно скорее стала кем-то выше, чем есть на данный момент.

— прошу простить, что беспокою тебя, — он поклонился, пускай даже если будучи корсаром он предпочитал с ходу переходить к теме, отказываясь от всех рамок приличия. это было категорично странно, от чего он показательно усмехается своим же действиям, попутно закрывая за собою дверь. — знаю, слова мои могут быть резки, но ты сначала меня выслушай. я думаю, что тебе нужно взять несколько уроков на тему того, как будущей супруге царевича необходимо вести себя в кругу высшего общества.

он оглядывает ее с ног до головы. сразу подмечает то, как несуразно она расплела свои волосы и по деревенски заплела их в своеобразные косы. для него — это прелестно, а вот остальные сразу же указали бы на дворнягу в облике солнечной.

— танцы, этикет, манеры и поклоны. как к кому обращаться, вспомнить все родословные. восстановить в голове географию. уроки осанки и прочее, прочее, прочее, — где-то на середине он устает загибать пальцы, шумно выдыхая после долгого монолога. — ну что, ты согласна хотя бы на часть?

Пару мгновений немигающий взор Монстра застыл на Невесте. Пугающая картина в прыгающем свете факела на стене. Лишь многие годы спустя он будет скрывать свои шрамы, но сейчас лицо-мозаика исказилась гримасой фактически отвращения, заставляя шрамы натягиваться до предела.
— Они бояться того, чего не могут понять. Загоняют в угол, пытаясь поймать и разобрать по косточкам, чтобы понимать, как это работает. Они так делают и с себе подобными. Но я, — он приблизился почти вплотную, крепко сжимая ее руку за запястье — Не позволю им это сделать с нами. Если потребуется — я буду опасным.
Слова скорее походили на глубокий рык опасного зверя, готового вот-вот кинуться на дрессировщика, который слишком активно щелкал кнутом. Люди жестоки по своей натуре, все что для них новое — все это считается неправильным, опасным, запретным. Они страшатся небесной силы и что она их покарает, если они оставят бродить по земле их тела, что застряли между миром живых и мертвых. Он не просил себя таким делать, а вот ее появление — осознанный выбор. Самое ценное сокровище, величайший дар, который только может подарить судьба. И он не позволит отобрать это у него.
Фарнкенштейн потянул ее за собой, вниз по винтовой лестнице. Гул толпы под замком был больше похож на рой злых шершней, чей улей потревожили. Он засел в голове, впиваясь жалом в воспаленный мозг, оставляя место только боли и гневу. Шаги отзывались гулким эхом, вдалеке он слышал голос отца, который словно пытался кого-то утихомирить. На секунду, на последних ступенях, он остановился, выглядывая из-за угла. Пожилой доктор активно жестикулировал, пытаясь сказать что-то солдатам, которые держали его на мушке.
— Wo ist dieses monster, herr doktor? Antworten Sie sofort!* — один из камзолов почти что ткнул Виктора в грудь краем своей сабли.
— Ich versichere Ihnen, sie irren sich, hier gibt es keine monster. Ich lebe hier allein mit meinem diener,** — голос Виктора был удивительно спокоен и даже почти не дрожал. Сомнительно что что-то может напугать человека, который проводит свой досуг за сшиванием трупов в идеальное существо. Солдат поднял ладонь и наотмашь, тыльной стороной хлестанул мужчину по лицу, от чего тот упал.
— Bring mich nicht dazu, dich zu schlagen, alter mann!***
Звук удара порвал тишину. И именно эта картина стала эквивалентом красной тряпки для монстра. Он отпустил ладонь Невесты и сделал несколько шагов вперед, глядя стеклянными глазами на солдат. Те повернулись к нему, с ужасом рассматривая мертвенно-бледное тело с сотней стежков и шрамов.
— Сын, стой! — Виктор успел выкрикнуть это, но Монстр не слышал. Он видел пару алых капель крови, что стекали по подбородку доктора от разбитой губы, видел ужас в его глазах. Но было уже поздно, чтобы останавливать. Он гортанно заорал, вложив всю боль и отчаяние в этот крик, чтобы сами небеса могли его услышать в эту ночь.
Разбежавшись, Монстр повалил офицера на землю, обрушив на него град ударов.
— Не смей трогать мою семью! — крик эхом отражался от стен, смешиваясь с криками мужчины, на которого он налетел. Сдерживать свою ярость просто уже не было смысла, она вырывалась как пар из кипящего котла, который вот-вот рванет. Удар по лицу, еще один, потом еще. Крик утонул в булканье крови, которой наполнился рот австрийца, а Монстр продолжал наносить удар за ударом, превращая его лицо в кашу. Но этого было недостаточно, каждый кто поднимает руку на отца или его Невесту этой руки и лишится.
— Прошу тебя, сын… — Виктор отчаянно протянул руку, пытаясь найти свои очки, но лучше бы он не видел этого зрелища. Монстр вновь взревев, поднялся и с силой обрушил удар ноги на грудную клетку солдата, заставив выпустить фонтанчик крови изо рта. Перехватив руку, ту самую которой он ударил Виктора, Монстр с силой начал ее тянуть. Зала наполнилась воплем боли и отчаяния, остальные два солдата просто оцепенели от страха, сжимая свое оружие. В крику прибавился звук ломаемой кости и чавкающий, липкий звук отрываемого мяса. Уперевшись ногой, он снова дернул руку, окончательно отрывая ее от тела. Кровь щекотала ноздри, оставляла странный привкус металла во рту. Он не ощущал запахов и вкусов — до этого момента. Кровь была сильна, кровь могла передать боль и отчаяние. Монстр схватил руку словно палицу, став наносить удары по голове австрийца, который уже не мог даже кричать, лишь хрипел и булькал в агонии, не в силах перенести эту боль.
Каждый удар сопровождался липким звуком разливающейся крови. В каждый была вложена боль и злоба, усиливаясь внутри остатками душ тех, из чьих тел он был собран. Все они пели ему, завывали, образуя жуткий хор голосов по ту сторону, говоря лишь одно…
УБЕЙ ИХ
УБЕЙ
УБЕЙУБЕЙУБЕЙУБЕЙубейубейубейубейУБЕЙ

УБЕЙ

Ты или тебя
Ты или они
ТЫ — МОНСТР
Голова треснула, словно яйцо. Он поднял полный безумия взор на солдат. Те наконец начали понимать, что если не сделать что либо, то они будут следующими. За дверьми была еще толпа и скоро она хлынет сюда потоком, снося все на своем пути. Почти что рядом с его лицом просвистела алебарда, полоснув по плечу. Схватившись за древко, он подтянул солдата к себе, швырнув его в стену. Его мышцы не знают боли, не знают усталости, но рвутся как нити. Они все еще слаб, но сегодня станет сильнее. Они видели в нем монстра — они его получат.
Второй солдат закричал в отчаяние и метнулся к нему с саблей. Удар по грудной клетке должно быть был очень болезненным, но он едва ли его ощутил. Быть может у него и были чувства, были ощущения. Но прямо сейчас он ничего не ощущал. Снова рыча как загнанный зверь, он ударил нападавшего древком алебарды, ломая его и вонзая этот кусок дерева в шею.
И когда тело солдата упало на пол, резкий толчок пронзил его со спины. Он опустил взгляд на сою грудь, откуда торчал клинок, прошедший через его спину. На пальцах была кровь — его кровь, темная, густая, больше похожа на сироп. Она почти даже не стекала, просто образовывала крупные капли.
— Прости сын, я не могу позволить тебе это сделать! Я создал чудовище. Только она заслуживает, чтобы жить! — Виктор сжимал клинок, который подобрал с пола, сильнее надавливая на рукоять, погружая в тело своего творения.
Без Нее не будет тебя. Если не будет тебя, Она достанется кому-то еще. Разве это правильно?
Только чистая злость. Первородная, обжигающая, всепоглощающая. Монстр дернулся вперед и развернулся. Он взглянул на создателя, видя на его лице даже не страх, а…отвращение? Как он может поступить так с ним, творением рук своих?
Подняв руки, Монстр схватил доктора за голову и поднял над полом. Тот беспомощно заболтал ногами, лишь крича, пока мертвые руки с силой сжимали череп.
— Ты не Бог, отец. И никогда им не станешь, — произнес он и снова с силой надавил на череп, выдавливая глаза старому доктору, заставляя голову треснуть как орех. Мгновение и его тело уже лежало на полу, лишь пальцы поддергивался в конвульсиях умирающего тела. Монстр выдернул клинок и бросил его на пол, переводя взгляд на дверь, которую уже выламывали с той стороны.
И только в этот момент он посмотрел на Невесту. Боль, страх, ужас, отвращение — весь спектр эмоций на ее лице от увиденного.
— Я должен был, — это все что он произнес, делая шаг к ней — Они убьют нас, даже собственный отец от нас отвернулся! Идем со мной если ты хочешь жить! — и с последними словами дверь разлетелась  щепки, запуская толпу.

* — Где вы держите монстра, герр доктор?
** — Вы должно быть ошиблись. Тут нет монстров. Я живу один со своим слугой
*** — Не заставляй меня тебя бить, старик!

М о н ц а.
священная корова. великий по масштабу и вкладываемому объёму значений гран-при. “домашняя гонка Ferrari” - жалкие три словца, не способные вместить в себя весь поистине безграничный смысл этого события.

Монца - венец сезона, несмотря на то, что она находится ни в самом начале, ни в самом конце. Монца- то место, где любой подданный Красной Конюшни не то что должен - обязан уж если не выиграть, уж если - не приведи господи - не занять место на подиуме, то хотя бы показать такой класс, чтобы зрители ушли впечатлёнными, счастливыми, благословлёнными, прикоснувшимися к Великому. до следующего года.

а ещё она выпадает на его день рождения, но это уже, конечно, абсолютный пустяк.

как он там говорил? тифози невероятные - их чрезвычайное, безумное количество буквально везде, и от того любая гонка становится домашней. но Монцу не может переплюнуть ничто. ни даже Сильверстоун с Зандвоортом, ни его собственная родная Барселона, н Мексика - ничто. бушующие в экстатическом шторме красные волны фанатов захлёстывают Карлоса с головой, норовят свести с ума, опьянить, ослепить своим напором, но он остаётся верен себе. разумеется, он старается играть положенную роль; прилежно отрабатывает все ивенты, все интервью и фотошуты, красиво носит красивую одежду и сверкает глазами там, где ими надо сверкать. и по началу всё очень даже неплохо - они с Шарлем идеальная команда, два красивейших гонщика на гриде в парадной форме Скудерии, рука об руку на потеху публике - как ни крути - просто мечта.

беда только в том, что Карлос немного другой. его безбашенность это скорее методичность. его безумие - на самом деле холодный расчёт. стратегия и стабильность, уверенность там, где, возможно, нужны риски. вполне вероятно, это делает его плохим гонщиком - плохим кандидатом в первые номера. зато? он куда чаще доезжает до финиша. зато зато зато.

Сенна тоже взял назад свои слова про атаку при малейшей возможности, но об этом мало кто помнит.

холодные тиски контроля встают на пути красных волн высокими дамбами - и, быть может, именно это позволяет испанцу сначала взять поул, а потом и держать Макса позади целых четырнадцать кругов - что-то немыслимое в этом сезоне. затем ещё восемнадцать сдерживать Чеко и второй Ред Булл - попробуйте сами, когда ваше заднее крыло стирает задние шины в труху будто наждачка. большее сделать с этой машиной и этим сетапом не смог бы и Господи Бог, а Карлос - всего лишь человек.

и умом... умом - как минимум какой-то его частью - он понимает то, что сотворил потом Шарль. понимает порывы, улавливает смысл, соглашается с мотивами. шоу. представление. что-то щекочущее нервы на самой грани; то самое самое, зачем все эти кроваво-красные волны сюда сегодня стеклись, за что заплатили деньги. но всем остальным?

браслет с именем монегаска на руке обжигает кожу - ощущение фантомное, но оно вполне реально зудит в мозгу и мешает, мешает, мешает. однако Карлос не из тех людей, кто в порыве срывает их с запястья, рассыпая бусины по полу красно-белым фонтаном, нет. он аккуратно снимает все четыре - и тот, где набрано его, и тот, где Феррари, и Шарля и красную, повязанную на удачу нить в придачу - откладывает их в сторону, а потом медленно, не торопясь умывается холодной водой, не поднимая на зеркало глаза.

реакция абсолютно детская, идиотская, она ему не нравится, но уж как есть: он не всегда ведёт себя как адекватный взрослый, и, к сожалению, для них, пилотов - особенно породистых, членов династий - Ф1 это такая своеобразная норма. по крайней мере он не устраивает сцен. не закатывает истерики. по крайней мере не вслух.

браслеты - он косится на них, а потом выбрасывает из головы, вытаскивая на свет божий коробочку с запонками и заколкой для галстука (к сожалению, с логотипом его “любимой” конюшни, но только так тому сегодня быть) - вообще такая, леклеровская привычка, его деталь и неотъемлемая часть. сложно сейчас сказать, почему именно испанец всё же изменил себе и стал “экспериментировать”, добавляя сначала один, потом два, дойдя в итоге аж до четырёх, но. сегодня это перестаёт быть комфортным. сегодня хочется больше себя. больше строгости, больше классики - закрыться ей, словно коконом, закупорить себя как можно плотнее и чтобы ото всех.

поэтому брюки с идеальными стрелками; рубашка белее самой белизны; узел на галстуке - совершенный Элдридж; начищенные до блеска ботинки; сияющие запонки. текст торжественной речи тут же, на столике, и Карлос то и дело бросает на него взгляд, повторяет слова, перекатывает на языке обороты, пытаясь как-то импровизировать, вставляя свои, заменяя что-то синонимами. в конечном итоге заучивает многое как есть, бросая попытки придать больше жизни этой блёклой, но вместе с тем пафосной бессмыслице.

Ferrari Roma в нестандартном для себя цвете Blu Corsa ждёт его заведённой. брелок ложится в руку легко, сам Сайнс помещается в машину как влитой - словно всю жизнь водил не Гольф, а только этих красавиц - и хоть бы он сам, если честно, предпочел бы вести Portofino, её, к сожалению, решили заменить. и он сегодня - часть этого процесса, часть рекламной компании без слов “реклама” на борту.

путь от их своеобразного лагеря до Four Seasons, где проходит большой вечер, не то чтобы длинный и не то чтобы сложный, и по идее должен отнять у него максимум полчаса. на фоне Sting сокрушается, что нет ничего хуже, чем идеальная любовь, с которой что-то пошло не так, и Карлос фыркает, качая головой, когда приближается к очередному светофору - действительно. наверное. впрочем, то, что клубится дымом пережжённых шин между ними с Леклером сложно назвать идеальной любовью. сложно назвать любовью? сложно назвать “их” - это точно.

упрямо желая отвлечься, он возвращается к повторению речи - шевелит губами, произнося первые строки, пока глядит на бездушный красный свет. но концентрации его отмерен срок недолгий - слишком знакомый, слишком очевидный звериный рёв рядом разрывает вычурные фразы и завуалированные комплименты в клочья, в мгновение не оставляя от них и следа. Сайнс даже не вздрагивает, но узнаёт колкий танец адреналина в крови, моментально вбрасываемый от одного только этого голоса. Карлос словно знает заранее, что последует за этим на самом деле не требующим ответа вопросом; чего он не знает - всё никак не может понять - так это бесит его это, радует, заводит или нет.

он последний раз смотрит вперёд, и слегка поворачивает голову, молчит. ловит этот полный танцующих рейв чертей взгляд, ловит подмигивание. в машине он уверен; в себе тоже; в Леклере? больше всего и всех.

смену на зелёный он даже не то чтобы видит периферическим зрением - чувствует абсолютно всем телом. удачно сменивший британского поп-рокера Worakls аккуратно набирает темп, когда Карлос не глядя, не отрывая взгляда от Шарля, переключает передачи и от всей души давит на газ.

каэйа никогда не хотел знать своего отца — он помнил, как его просто выкинули и оставили где-то там, в лесу, пока люди не приехали и не забрали его. он ненавидел своего отца — однажды он видел его лицо, еще в самом детстве, но разве это можно было бы сравнить с тем, как другие росли с родителями? нет. все, что было у кэйи от него — презрительное мне не нужен бастард, что въелось в его голову и сознание так крепко, что кэйа навсегда запомнил; ему разрешили носить фамилию, а женщина с мужчиной, что его воспитывали — старались сделать для него абсолютно все. они были учтивы, они были строги и прививали ему все возможные и невозможные привычки, но...

но кэйа рос, кэйа с отличием закончил юрфак и, собственно, после этого объявился папаша. сказать, что он практически рассмеялся от того, что они нихуя не были похожи — не сказать ничего. во всяком случае, так ему казалось, но когда тот сказал ты идешь со мной, а кэйа отказался — его скрутили и просто притащили в особняк, который был напичкан не только чертовыми камерами, но еще и телохранителями. они менялись постоянно, везде стояла прослушка, но, как уже было сказано, кэйа в рот все это ебал.

его задача была проста — сделать жизнь своего «отца» невыносимой, а даже когда он получал оплеухи, даже когда тот скалил зубы и говорил с ним совершенно не скрывая ярость, кэйа лишь склонял голову и хмыкал. все это было чертовски сложно — его вырвали из того мира, к которому он привык и притащили в чертову золотую клетку, и сначала он правда пытался сбежать, но когда однажды папаша буквально притащил его к себе на ковер, кэйа смотрел на него зверем.

— я сделаю все, чтобы обломать тебе зубы и крылья, — говорил мужчина без имени, потому что кэйа даже не собирался его запоминать.

— попробуй, — вторил ему кэйа, затворяя дверь громче любой другой, которая хлопает. о, нет, он не был истеричкой — он быстро научился стрелять, он увлекался конной ездой и, в принципе, мог бы быть хорошим человеком, но оставался им где-то глубоко внутри, потому что это было соревнование, в котором будет лишь один победитель. и им будет он. ему доставляло видеть, как мужчина бесится, как у него буквально стираются зубы, но каждый раз их разговоры были полны холодной ярости — тот старался объяснить, что кроме кэйи у него никого не осталось и все должно перейти ему; кэйа объяснял ему, что ему нахуй все это не надо и не пошел бы он на три веселые буквы.

но все это не срабатывало — тогда пошли крайние меры: он не спускал деньги, но покупал самое дорогое вино, надирался в хламину и даже сваливал от своих телохранителей, потому что, опять же, в рот он все это ебал; однажды он притащил даже какого-то качка и сказал, что это — его любовник, на что отец вышел из себя настолько, что кэйа буквально ликовал.

вот только все это вскоре стало почти рутиной — игры в казино, хождение по выставкам и улыбка, которая скрывала за собой пустоту. он мог быть цельным, он мог быть каким угодно, но никогда бы не стал настоящим. его лиши этого, как бы он не старался этому противиться. его лишили свободы золотой клеткой, но кэйа был бы не кэйей, если бы не находил каждый раз когда ему запирали дверь, он бы не выскальзывал в окно.

возможно, отцу это и надоело в конечном итоге, но кэйе было настолько насрать, что вчера он пошел в чертово казино и надрался так, как никогда; только под алкоголем он мог быть свободным, только под алкоголем он мог беззастенчиво флиртовать с каждым, кого увидит и кто на него клюнет. еще бы — тонкие ключицы, подтянутый стан и глаза, один из которых был скрыт повязкой. флер неизвестности, флер чертовой какой-то недосказанности.

он не помнил, как добирается до своих покоев, не помнил, как задергивал шторы и шел в душ, чтобы смыть с себя все запахи, которые прилипали к нему; ему ничего не снилось — спасительная темнота всегда была его лучшим другом в такие моменты, потому побудка казалась варварством.

— какого хуя?, — он чувствует, как чужой голос проникает внутрь, но ничего не делает; он чувствовал, как чужой голос заставил его вздрогнуть и зарыться в подушку — благо, у него не было похмелья, зато резкий свет резанул по глазу, который совершенно был отличный от другого. он прятал его всегда под повязкой и сейчас, когда его чертово сознание вдруг решает проснуться окончательно, он одним выверенным движением наставляет на мужчину глок.

— кто ты и что ты здесь делаешь, — кажется, он уже знает чужой ответ, но ему все равно интересно. настолько, что он щурит собственные глаза, а после хмыкает и взводит курок, — считаю до трех, — это самое глупое, что он мог сказать, вот только... вот только его тело едва ли прикрывала одна простыня, а сам он даже не смущался того, что мужчина напротив ( красивый, между прочим, как черт, смотрел на него и не отводил взгляд ).

— тебя подослал отец?, — глупый вопрос, но совершенно не пытающийся скрыть раздражение, — можешь послать его нахуй и сказать, что я не нуждаюсь в няньке. а теперь — съеби.

кажется, именно где-то здесь мелькает ощущение, что у них находит коса на камень, но кэйе все равно.

Домино не двигался с места. Не успели толком затечь, заныть от статической нагрузки плечи, как послышались чеканные шаги военного спецназа. Под грубыми берцами залязгали осколки стекла, выломанного из оконных рам и витрин. Нечто хрупкое, скорлупочно-пластиковое сердито треснуло под подошвой. Незваные гости распинывали драные коробки из гофры, подбираясь к Осборну без спешки. “Ты никуда не денешься, своровская шавка”, — вот, что это значило. Наконец один из противников наклонился, чтобы подобрать оставленные снайпером пистолеты. Выпрямляясь альянсовец глаза в глаза столкнулся с цепким интересом Домино; рейдера занимало, кто это здесь явился по его душу. Он многих знал в Альянсе, если не по именам, то в лицо. Для кого-то снайпер Осборн был “тем самым”, за кем “бешеная сука Грэйс явилась собственной персоной”. Кто посмел выстрелить во всесильного Чезаре и уцелеть после этого... не иначе как чудом. Кто вернулся из мясницкой, оборудованной в контейнере, в отвратительном состоянии, а теперь, гляди же ты, шляется по мегаполису, как ни в чём ни бывало. Но существовали и те, для кого имя Домино не значило ровным счётом ничего.
— Паернись! — гаркнул незнакомец.
Осборн подчинился. Трепыхаться сейчас гарантировало снайперу появление в организме новых дырок, и это-то при условии, что его и количество наличествующих полностью устраивало. Рейдер что, киборг какой, чтобы в одиночку развалить целый отряд подготовленных бойцов? Действовать хитростью — вот, вероятно, единственное, что оставалось Домино. Он быстро бегал и великолепно плавал.
До поры до времени Осборн не дёргался, позволив увязать себя в “наручники” из двух строительных хомутов. Сами со себе такие хомуты довольно легко ломались, и Домино проделывал подобный фокус не раз и не два, часто на время и на спор, но одновременно две таких полоски автоматически дорисовывали сей задачке звёздочку. Осборна не обыскивали, при снайпере остался и ка-бар, и армейский консервный нож, и тонкая полоска дрянного металла, обломок лезвия канцелярского ножа, загнанный в подгибку ткани штанины. Численное преимущество вселяло противникам небывалую беспечность. Хомуты стянули запястья; Домино буднично и спокойно вывели на улицу, словно изловили какого-то дебошира, не более. Вывернув одну из кистей, снайпер ощупал пластиковые полосы.
“С пеньковой верёвкой я бы справился быстрее”, — посетовал Осборн.
— Шагай! — подтолкнули его в спину.
Домино неприязненно покосился на руку наглеца, но поостерегся выёбываться. Любые прикосновения посторонних Осборн крайне не приветствовал, до отвращения. Личный Абу-Грейб, вынесенный Домино из альянсовской “урсы”, оставался с ним. Вонял солярой, прогорклым маслом, стухшими рыбьими потрохами, спёкшейся плотью и просоленным металлом — кровью. Мог ли он снова угодить в мясорубку и вернуться оттуда нормальным человеком? Насколько вообще этот Домино Осборн оставался нор-маль-ным?
Через несколько минут к конвоированию пленного присоединился человек, который, скорее всего, и руководил сборищем. Рейдеру хватило одного-единственного оценивающего, скользящего по экипировке прикосновения глазами, чтобы распознать в противнике коллегу — другого снайпера. Он-то и выследил маленький отряд Своры — двух сопливых щенков и командира, который тем не менее псом себя называть отказывался.
— Я их отпустил. Если твой щенок не сглупит, то вытащит второго живым, — будто прочитав мысли Домино, начал альянсовец. — Но идти ему надо побыстрее, не задерживаясь. Ночи тут холодные, второй не протянет долго, у него уже началась анемия. Этот долбан никак не мог понять, куда засовывать жгут.
“Узнаю остолопа Ханта”, — невесело улыбнулся Осборн.
— Рад, что ты человек слова, — сухо ответил Домино собеседнику.
Осборн немало потаскался по здешним местам в бытность свою обыкновенным сталкером. Найти отсюда дорогу обратно в своё поселение Домино мог и без карты. Но для этого требовалось освободить руки, сбросить с себя хвост военных, а потом...
“Машину забрали щеглы. Надеюсь, что забрали”.
Денни и Тим приедут в участок, сообщат о стычке с Альянсом, и альфа отправит в Байонн кого-нибудь выяснять у Харди Найта, на каком основании схвачен командир Осборн. Впрочем, могло оказаться и так, что местная шайка-лейка в самоволке, действует по собственному разумению, и вот тогда да, понятно, почему уродцы сцапали не последнего человека Своры без малейшего опасения.
Пиздец.
Тем временем Домино завели в какое-то здание, одно из многих, спасибо, что хотя бы зачищенное от дохлятины. Проводили наверх, по скрипучим ступеням, застеленным пропылённым ковролином, серым от грязи сапог. Для расстрела не слишком ли много возни? Да и Чейз совсем в другой стороне квартируется. Мразота злопамятная.
— Зачем ты убил Эдди?
— Кого? — вырвалось у Осборна.
Приснопамятный Эдди не обладал сколько-нибудь выдающимися признаками, чтобы Домино как-то по-особенному выделял бедолагу в череде тех, кто попадал в перекрестье оптики. Осборн мог перестрелять с десяток таких Эдди и не запомнить ни одного. На лбу-то больше входного отверстия пули не написано. Домино слегка растерялся от вопроса, но в следующее мгновение огрызнулся:
— Ты бы хоть уточнил какого. Но в любом случае существует всего три варианта. Номер один — человек представлял собой угрозу лично мне. Номер два — угрозу тем, кого я хотел защитить. Третий и наиболее вероятный — являлся целью, обозначенной командованием Своры.
Осборн снова изогнул запястье под немыслимым углом. Природа не подарила Домино выдающейся физической силы — скорее самую обыкновенную, среднестатистическую, — но наделила изумительной гибкостью, которая лишь слегка пострадала с возрастом и травмами. В заднем кармане валялась зажигалка — совсем простенький дурацкий Bic; Осборн давно бросил курить, а привычка таскать с собой источник огня и не один осталась.
Планируя воспользоваться тем, что сидит к собеседнику лицом, а стянутые запястья спрятаны за спиной, Домино собирался нагреть “замок” — своего рода коробочку, в которую входит хвост полосы. Плавясь, пластик становится податливым: рано или поздно фиксатор либо ослабнет, либо и вовсе расплавится. По опыту Осборн знал, что потребуется всего десять–пятнадцать секунд такого нагрева, и то, что боль от липких наплывов опалённого пластика будет адская... Но выбирать не приходилось. Либо это, либо смерть. За какого-то Эдди, что за кретинское имя вообще?
Чтобы немного потянуть время, Осборн поинтересовался:
— Командир Харди Найт в курсе, что я здесь? Мы ведь с ним пообщались в позитивном ключе, по-доброму, когда он завалился почтил нас визитом дней так пять назад.
Лицо неизвестного перед ним казалось Домино странно знакомым, до колючего холодка на кончиках пальцев. Но если так поразмыслить, он столько альянсовской шлаеботы пересмотрел, что многих успел запомнить по бессовестным харям. Осборн плавно-плавно, не двигая плечами, вытащил из кармана зажигалку. Пользуясь надсадным старческим бухыканьем разбитой створки окна, Домино улучил момент и поддел кремень подушечкой пальца. Занялось пламя.
Горячо лизнуло в запястье, но снайпер не подал и вида. Пытки, допросы... сколько раз он проходил подобное? Контейнер номер триста пятнадцать сколько-то там изуродовал Осборна, наставил шрамов, но не сломал волю к сопротивлению.

В последней анфиладе коридоров, скрывающих двери Совета от праздных глаз, неучтивого поведения и якобы тревожащих обстоятельств реального мира извне, всегда царила удушающая жара. Впрочем, это касалось и самого внутреннего помещения святая святых Храма, по крайней мере, в рамках собственных ощущений Энакина и его нескромного мнения, которое, разумеется, никто не удосужился спросить. В очередной раз. Не самый приятный вариант развития событий, к которому следовало привыкнуть со временем, и о котором ему регулярно проедал чайной ложечкой мозг Оби-Ван, старательно подготавливая якобы неокрепшую и чересчур подвижную психическую составляющую падавана, для дальнейшей жизни. Совершенно бесполезное занятие, и самым забавным казался тот небольшой нюанс, что некоторые достопочтимые члена верхушки Совета придерживались ровно того же мнения, что и сам будущий рыцарь. Негласно, разумеется, отчего сама ситуация казалось не столько сюрреалистичной, сколько донельзя потешной, особенно если имелся ввиду расчет на ближайшие планы действий, о которых должны были сообщить в ближайшее время – причина, по которой Энакину пришлось тащиться в это неуютное место, болтаясь из стороны в сторону и высекая искры каблуками сапог на каждом резком развороте.
Высокая, плотная дверь со своей тяжелой витиеватой структурой, прекрасно скрывала любой звук изнутри, равно, как оберегала находящихся по ту сторону членов Совета от ненужного шума снаружи, поэтому все попытки выяснить больше подробностей предстоящего дела были заведомо провальными: это Скайуокер выяснил для себя с соплячьего возраста, когда в первый раз возомнил себя умнее других, на спор пробравшись поближе в попытке выведать великие и неделимые тайны джедайского высокого двора, скрытые от ушей юнлингов и падаванов. Сама ситуация начала подбешивать именно с тех самых пор, послужив очередным ограничителем для естественной любознательности и интереса. Никакие уговоры, угрозы и нравоучения не действовали, хотя в целом с возрастом пришлось убедиться с никчемности этих затей – дверь была скрыта даже для Силы, курсирующей тут в такой немыслимой концентрации, что казалось – протяни руку, и можешь коснуться ее физически, вживую. Плотные золотистые сплетения нитей, пронизывающих пространство, через которые Энакин неоднократно пытался присоединиться к происходящему неподалеку, когда осознал, что стандартные и чересчур обыденные попытки вмешательства были обречены на провал. То ли магистры мнительно следили даже за этим, доступным всем на территории Храма, источником информации, то ли она сама обладала настройками скрытности, вплетенными в нее посредством умений множества поколений джедаев, неизвестно, но факт был на лицо, оставляя с носом любой любопытствующий субъект, решивший проникнуть за эту интригующую завесу.
Измаявшись от безделья и температуры, Энакин, в итоге, пнул себя на небольшой балкон поблизости, с которого просматривались нижние ярусы помещения, где за экзотической кладкой сложносоставных архитектурных элементов можно было углядеть тени и поймать поток прохладного воздуха, струящегося снизу. Когда-то зодчие заложили здесь основание здания, которое впоследствии разрослось до необъятных размеров, став вторым по важности центром Корусанта, после Сената, и выгодно отличавшегося от него, как и прочих мест города, состоянием безмятежности и покоя, эдаким островком сосредоточенности напополам с плавным течением жизни, настолько не похожим на ритм самой столицы. Даже приемные летные ангары в северной части помещений не обладали привычной для подобных мест динамической движущей силой, словно наравне с остальным зданием прониклись его благородной неспешностью. Любому, кто прилетал сюда, казалось, что за входными дверями вся суетность оставалась наносной пылью на золотой амальгаме истины, сокрытой внутри каждой живой души. Когда-то Энакин испытал эту магическую энергию преображения на себе, и хотя его собственная натура достаточно слабо гармонировала с состоянием пульсирующих струй упокоения с ментальной выдержкой, однако остаться безучастным он все же не смог. Поэтому небольшой экскурс с места ожидания однозначно пошел на пользу, даря капли такого желанного освобождения от вечного шила, подхлестывающего его неугомонный характер, придавая толику стабильности и заземления.
Процесс ожидания накидывал невидимые минуты в неспешный ход времени, хотя внутренний хронометр упорно твердил, что прошло не более получаса с момента, как он пришел сюда. Дожидаться учителя для препровождения на место последующей миссией было довольно естественным состоянием для всех падаванов, чья роль придатка к своему мастеру казалась такой же неоспоримой, как суть самого древнего учения. Энакин же мог в своей обычной манере в пику происходящему намеренно поспорить с этой истиной, и даже не покривил душой: его жизни завидовали, а их отношения с наставником считали едва ли на грани приличия в кулуарах Ордена, хотя публично и вслух об этом никто никогда не говорил. На деле секрет никогда таковым не был, а правда лежала на поверхности так близко, что протяни руку – она сама упадет в открытую ладонь: как ни крути, избранность напополам с возрастом учителя давали массу преимуществ, которым Скайуокер оказался открыт с первого дня пребывания в Храме, и дальше, в ногу со временем, включая массу поблажек, доступных ему одному. К этим выводам сам он пришел не сразу, а лишь через время путем наблюдения за другими, что стало открытием и откровением, печальным и радостным одновременно: требовать повышенного внимания и точности в выполнении заданий, исключать любого рода оплошности и огрехи, постоянно следить за собой и своим статусом… бесконечная череда нестандартных миссий и посещений приемов, с которых хотелось сбежать, закрывшись в Силе как минимум на неделю. Парадоксальная ситуация, с которой пришлось смириться, принять, осознать и ассимилировать, чтобы жить дальше. Поэтому нынешний поворот событий с необходимостью ошиваться у двери, глядя в пространство, казался несколько заунывным, и когда дверь позади распахнулась, пропуская идущий из остекленного купола свет, Энакин мгновенно обернулся, прикладывая открытую ладонь к глазам и жмурясь от слишком ярких в здешней полутьме лучей.
Пришлось выдержать вежливую паузу, хотя внутри подмывало начать разговор тут же, наплевав на других членов Совета с одухотворенными лицами по одному выплывающими из зала. Впрочем, мелочность этикета Энакина никогда не волновала, оттого он быстро раздал поклоны легким кивком головы, дожидаясь учителя, чтобы уже более чинно на пару двинуться в сторону бесконечной череды коридоров, в которой мог запутаться любой, слабо знакомый с географией Храма.
Выдержав положенную приличием паузу, а по факту просто позволив им отойти подальше от лишних ушей, Скайуокер разве что не повис на руке мастера, дергая того за рукав в их личном знаке взаимодействия и показательной форме того, что их рокировка успешно прошла визуальную проверку Совета, не провалившись.
Учитель, что там, как все прошло?! Шмотки пора паковать? Задолбало сидеть тут, а вести с Селонии все дерьм… не очень, - Энакин осекся, кося хитрым взглядом в сторону Оби-Вана: купится, или нет? Обычно прокатывало, но после досрочных заседаний Совета тот не всегда отличался привычной выдержкой, иногда реагируя резко и неожиданно настолько, что заставал ученика врасплох. И смешил. Что вызывало еще волну недовольства по нарастающей, пока не выливалось в стандартный вариант спарринга в лучшем раскладе. Про остальные падаван предпочитал не думать: многозначительное молчание и тишина в Силе нервировали намного сильнее, чем вспышки гнева или недовольства, хотя к чести сказать, магистр Кеноби подобным не страдал и на его памяти срывался всего пару раз очень давно. Корабли конфедератов видели совсем близко, про позиции Республики пока молчат, но оттягивать подобное – это идиотизм. Почему Сенат до сих пор молчит? – Энакин был абсолютно свято уверен, что собрание Совета этим днем было посвящено исключительно делам Коррелианской системы, исключив методологией стандартных логических процедур прочие варианты, которые лично ему казались тупыми и скучными. Понятное дело, не все происходящее в галактике и внутреннем кольце укладывалось в рамки прямой протекции Совета, и более того, выходило за пределы его юрисдикции, однако сейчас все казалось простым, словно разложенным на ладони. Подобная простота всегда импонировала Энакину возможностью прямого захода «в лоб» без необходимости выстраивания сложных стратагем, или, упаси Сила, возможности дипломатических переговоров, от мысли о которых сводило зубы и моментально начинала болеть голова. Вот только во всю эту стройную систему расчетов вмешивалось одно жирное «но», а именно – многозначительно-загадочный вид учителя, который отнюдь не выглядел человеком, озабоченным вмешательством торговой федерации в дела отдельных систем с вероятностью последующей экономической блокады, наоборот. Казалось, Оби-Ван витал где-то в своих мыслях, словно медитировал на ходу, а взгляд, который бросил искоса на ученика, заставил едва не подпрыгнуть на месте: количества Силы, сквозящей в этом наверняка расчетливом жесте, хватило бы на пробитие боевого щита. Сейчас, за неимением оного, в качестве обороны выступал задор Энакина, которому осталось лишь нахмурить брови и едва удержать субординацию в желании пихнуть учителя локтем в бок.

Над Лондоном сгустился туман.

Он окутывал город невесомой вуалью, превратив его во влажное, холодное царство размытых теней и всепоглощающей тоски. Дементоры во множестве сновали по улицам мегаполиса, постепенно вытягивая из него жизнь. Маглы не могли их видеть, что не мешало им чувствовать их присутствие, погружавшее их умы и души в непроглядный мрак меланхолии. В этот пасмурный октябрьский день Лондон словно вымер — ни звука, ни движения, лишь редкие прохожие с осунувшимися лицами и направленным в никуда апатичным взглядом.

Ленор тоже ощущала влияние дементоров и старалась не приближаться к этим тварям лишний раз, передвигаясь, в основном, по крышам. Расстояние между зданиями было небольшим, позволяя вампирше преодолевать его одним прыжком, время от времени помогая себе крыльями. Она не беспокоилась, что её увидят — слишком быстры были её движения и слишком непрогляден был туман. В отличие от волшебников, она могла позволить себе наплевать на секретность, если так было нужно.

А сегодня это было нужно. Ленор торопилась. Произошло немыслимое — её ограбили.

Получилось досадно и, вместе с тем, немного забавно, потому что из всех постояльцев "Дырявого котла" Ленор подходила на роль потенциальной жертвы ограбления меньше всего. У неё попросту нечего было красть. Машина находилась в другой стране, дожидаясь своей хозяйки в гараже у её приятеля, а все личные вещи вампирша всегда носила с собой. Кроме одной — катаны. Меч остался в номере. Но "Дырявый котёл", пусть и не относился к числу наиболее премиальных заведений магического Лондона, всё же не давал повода усомниться в его репутации. Ленор и в голову не приходило, что, отлучившись всего на пару часов, по возвращении она застанет вскрытый замок и пропажу одного из самых ценных в истории человечества артефактов, по милости судьбы попавшего в её руки.

Ленор даже не собиралась тратить время на разговоры с администрацией бара. Всё, что ей было нужно, это запах мерзкого воришки. Им пропах весь номер. И сейчас вампирша следовала за злоумышленником по пятам, словно взявшая след полицейская овчарка. Её немного удивило, что он отправился в магловскую часть города. Возможно, он был полукровкой или маглорождённым. Хорошо ещё, что он решил не прибегать к трансгрессии, иначе Ленор уже вряд ли смогла бы его выследить. Во всяком случае, напрямую.

А вот и он.

Наклонившись над парапетом крыши, Ленор проследила за размытым силуэтом, очень удобно для неё решившим срезать дорогу через пустынный переулок. Она напряглась, выбирая момент. Наполовину распущенные крылья за её спиной мелко подрагивали в нетерпеливом ожидании — охотничий азарт захватил вампиршу, на мгновение заставив забыть о конечной цели преследования. Уже довольно долго она не пила кровь из живого человеческого тела. Ленор не трогала невинных, зато на криминальных элементах общества отыгрывалась вдоволь. Этот тип идеально подходил.

Волшебник и сообразить ничего не успел, как его взметнуло в воздух, оглушив хлопаньем гигантских крыльев. Асфальт улочки стремительно удалился от его ног. Спустя пару секунд его швырнули на твёрдое, шершавое. В последний момент мужчина успел выставить перед собой руки, обдирая ладони. Его пальцы машинально скользнули в карман, нащупывая древко палочки...

— Не так быстро, милый!

Ленор повалила начавшего подниматься мага, вынудив его уткнуться лицом в поверхность крыши. Она выкрутила его руку с палочкой, и пальцы вора обессиленно разжались, выпустив опасный инструмент. Вампирша поймала палочку на лету и убрала её во внутренний карман пальто. Меча у него при себе не было, это она уже поняла. Спрятал? Продал? Скотина.

— Где катана?

— Какая катана?.. Ты кто?!

Ленор рывком перевернула пленного лицом вверх и нависла над ним, обнажая клыки. Перепончатые крылья раскрылись во всю ширь, застилая перед глазами волшебника весь белый свет. Зачастую такого психологического давления хватало, чтобы люди признавались даже в том, чего не совершали.

— Которую ты спёр у меня сегодня утром! — ухватив мага одной рукой за шею, вампирша подтащила его вплотную к своему лицу, стараясь не смотреть на отчаянно бьющуюся жилку на шее жертвы. — Не в тот номер ты решил зайти, парень!

Она лишь сейчас обратила внимание, что перед ней действительно молодой паренёк, едва за двадцать, смертельно напуганный... чего, впрочем, она и добивалась. Где-то в самой глубине души проснулась жалость к этому легкомысленному придурку, чья жажда наживы сегодня могла стоить ему жизни. Вообще говоря, он не был похож на отпетого уголовника, что заставило Ленор неохотно отказаться от намерения его сожрать.

Волшебник, надо отдать ему должное, быстро сообразил, в какой пиздец он влип, и в следующие пару минут информация лилась из него как из рога изобилия.

Итак, меч он успел загнать. Ленор раздосадовано закатила глаза.

— Сколько получил?

— Ты... тысячу галлеонов.

Вампирша презрительно фыркнула:

— Продешевил. Если бы ты знал, что это за меч, то запросил бы намного больше. Бабки ещё не успел просадить?

Она грубо обыскала одной рукой парня, другой продолжая удерживать его за глотку. Наконец из недр его плаща она извлекла на свет перевязанный тесьмой увесистый кожаный мешочек, тут же отозвавшийся бодрым звоном.

— Ты хочешь сказать, что сюда влезла тысяча?..

— Заклинание Незримого расширения, — прохрипели снизу.

— А, ну да, — Ленор задумчиво кивнула. — Эти ваши штучки... Ладно, деньги я забираю.

Внутренний голос, вздохнув, сразу выдал наихудший вариант: в отличие от незадачливого домушника, нынешний владелец катаны прекрасно знает её истинную ценность и не станет возвращать её за жалкую тысячу. Как-то придётся договариваться. Благо, если волшебник не соврал, особняк, в котором теперь находился меч, тоже был расположен в магловском Лондоне.

— Если ты назвал мне ложный адрес, я снова тебя найду, понял? А пока радуйся, что этот день не стал для тебя последним. Однако было бы неправильно отпустить тебя, не восстановив торжество справедливости.

Во взгляде мага без труда читался апокалиптический ужас. Он попытался вырваться паническим движением, но безуспешно. Ленор резко сжала пальцы на его левой руке, чувствуя, как крошатся под ними кости чужого предплечья. Туманную мглу разорвал крик мучительной боли. Следующий треск издала сломанная пополам палочка, обломки которой вампирша бросила к ногам скорчившегося волшебника.

— Считай, легко отделался.

Распахнув крылья, Ленор ударила ими по воздуху и стремительно исчезла в тумане, оставив мага наедине с миром страданий.