— а разве я что-то сделала не так? вы уверены?... ах, да, поклон. сочтите это за последней каприз той, кого скоро обрекут покинуть дом, поселиться вдалеке от всего что любит, с человеком, которому нужно только приданное, которое он бездумно потратит, самый старый дракон и наследница древней валирии, чтобы учтиво выплевывать из себя по ребенку каждый год, пока... — лейна пожимает плечами, словно не знает, что за "пока" может ожидать ее в будущем, но в ее снах она умирает как драконий всадник. она умирает смело, храбро, в неравном бою с самой смертью, чтобы ее потом забрало пламя, а не волны. да, она веларион, но отчего же тогда столько огня жжется в груди, заставляя всплывать раньше брата, пока они охотятся за жемчуживанами на глубине залива? — а много ли вам  помогла добродетель, мой принц? — делает вид, что старается сдержать усмешку, но все равно уголок рта приподнимается, образуя ямочку на щек — она знает о чем он думает, когда смотрит на рейниру и, оказавшись рядом с столом, делает лишний шаг, чтобы подхвати кубок развернуться лицом к залу, вынуждая деймона любоваться тихо переговаривающимися корлисом и рейнис.

ей надо держать себя достойно [лейна закатывает глаза] ведь они стали на еще один невидимый шаг на месте ближе к трону. но лейна должна была хотя бы попытаться, чтобы хотя бы ее дети стали на шаг ближе к трону. — мой принц, сегодня женится мой любимый брат! и я просто не могла позволить вам грустить в такой вечер.... — не отводит взгляда, словно и правда так думает, словно это ее единственный повод. — а вы выглядели одиноким, мой принц. — не лжет, просто умалчивает, что знает причину его одиночества, его тоски. она не позволит ему испортить этот вечер и может однажды она окажется достаточно близка к трону, чтобы ощутить холод железа, который источали мечи войнов всех семи королевств [лейна часто думала о том, что отняли у ее матери]

лейна, держа кубок в руке, медленно обвела взглядом зал, где царила атмосфера праздника и веселья. она видела, как рейнира и лейнор обмениваются улыбками, как корлис и рейнис наблюдают за происходящим с гордостью. но в ее глазах не было ни зависти, ни злобы. она просто наблюдала, словно стараясь запомнить каждую деталь этого вечера. я тебя не боюсь — всем своим видом говорила лейна, действительно имея это в виду. ну что ей мог сделать деймон? она — дочь двух великих домов. она — наездница самого большого в мире дракона. она — лейна [таргариен] веларион и пусть боятся другие. — однажды познав вкус неба [свободы] как перестать желать еще и еще? — спрашивает на валирийском, отделяя чертой тех, кому положено древнее знание языка умершего величия, умерших людей.

а еще она была подругой рейнире и понимала, какое волнение может вызвать выходка деймона... нет, лейна не могла позволить кому либо испортить этот вечер, пока молодые беззаботно счастливы, уверенные в завтрашнем дне. она чувствовала себя сильной и уверенной: она знала, что у нее есть свои собственные цели, свои собственные мечты и она собиралась их осуществить. она была лейной веларион, дочерью морского змея, и она имела свои собственные амбиции. она сделала еще один глоток вина, чувствуя как в груди разгорается огонь и медленно произнесла: – мой принц, вы правы. я действительно повела себя неприлично, но это не значит, что я слаба или не добродетельна. я просто наблюдала... я наблюдала за тем, как вы смотрите на рейниру, как вы мечтаете о троне и поняла, что мы с вами очень похожи. мы оба хотим большего. мы оба готовы идти на жертвы... но я не позволю вам принести в жертву счастье моего брата и благополучие моей семьи.

Шум за дверями внезапно стих. Олимп остался по ту сторону — воющий, ликующий, пьяный, сосредоточенный на своих желаниях. За спиной у Афродиты осталось тяжёлое дерево створок и шаги того, кого теперь ей следовало называть мужем. Перед ней — камень, стены и пламя, и это все, что осталось от её свободы.
Афродита оказалась посреди чужого пространства, раскинутого перед нею, как поле битвы, где её уже лишили права на оружие. Она была заложницей обстоятельств, жертвой в игре, которую затеяли Зевс и Гера, и она проиграла, даже не сделав ни единого хода.
Огонь от факелов отбрасывал тени на мрамор, делая камень зыбким, словно это был призрак. Афродита чувствовала жар, ощущала, как его плотная волна поднимается от тела Гефеста, словно от пылающих огней, что горели у стен. Жар — но не от страсти, нет. Этот жар был  напоминанием ей: здесь всё чужое, даже воздух, даже она сама.
Платье, тонкое, как дыхание ветра, соскользнуло с плеч, открывая белоснежную кожу. Афродита знала, что смотрится сейчас как идеальная статуя, которую сами боги могли бы вырезать из белого камня, но в отличие от мрамора она дышала. Жила. И пылала — не огнём, а гневом.
Тот, кто только что так бесцеремонно бросил её на плечо и унёс прочь от глаз бессмертных, стоял теперь напротив — сдержанный, молчаливый, каменный, как сама скала, в которой он прятался от богов и их притворства. Гефест смотрел на неё, но не с вожделением, не с притязанием, не с ощущением триумфа.
Он смотрел с пониманием.
И в этом взгляде было всё, что она не могла выносить. Лучше бы он смотрел на нее с вожделением или ненавистью, но только не с пониманием!
Только что Гефест провёл костяшками пальцев по её щеке — не как муж, а как человек, пытающийся найти в ней нечто живое, нечто настоящее. Но это настоящее предназначалось не ему. Впрочем, он и не требовал любви, а лишь уважения.
И тогда Афродита рассмеялась.
Тихо, горько, коротко — как человек, который уже перестал бороться и теперь смеётся лишь тому, насколько изощрённой может быть воля судьбы.
— Уважение? — её голос был хриплым, севшим от вина и злости, но звенел, как сталь, — Ты хочешь, чтобы я уважала тебя, как палача уважают за его чистую работу? Или как охотник уважает пойманного зверя? Или, быть может, как сосуд уважает руку, что вылепила его из глины?
Каждое слово Афродита бросала ему в лицо как удар. Она шла к нему, и каждый её шаг отмерял расстояние между жизнью и пленом, в котором она теперь оказалась. Красивейший полупрозрачный наряд струился по полу, а идеальные локоны спутались, но это её не волновало.
Гефест молчал, и от этого внутри становилось только холоднее.
— Я богиня любви, Гефест. Я чистое желание, страсть, выбор. Я не награда и не приз. И уж тем более не подачка от тех, кто слишком боится моей свободы. — Она подошла к нему вплотную, взгляд вперился в его лицо как лезвие ножа. — Зевс думает, что запер меня в клетку, но он забыл, что у меня есть крылья.
Афродита подняла руку, скользнула пальцами по его груди, туда, где только что оставила след вина, капли которого были на ее пальцах, когда Гефест так бесцеремонно вынес ее из зала. След, который казался следом крови, который, быть может, никогда не смоется.
— Ты не виноват, что стал орудием их воли, — сказала она тише, и в голосе её уже не было гнева, только ледяная усталость, — Но не проси от меня того, чего я не могу дать. Любовь — не даётся по приказу. И уважение — тоже.
Афродита не отошла от него, но отклонилась и теперь уже снова казалась далёкой, как сам океан, из которого она родилась. А затем улыбнулась своему мужу, но это не была улыбка богини любви. Это была улыбка обречённой, тонкая, как грань между свободой и рабством.
— Если ты не враг мне — то и не становись им. Если ты желаешь уважения — заслужи его, дай мне свободу. Без силы. Без власти. Без прав. Ты хочешь огня? Что ж, ты получишь его.
Афродита подошла к столу, где стоял кувшин с вином. Наполнила кубок до краёв и осушила его до дна. Вино обожгло, но душу не согрело. Она с размаху опустила кубок на стол, и он разбился, словно хрупкая надежда на свободу.
— Я не полюблю тебя, Гефест, но я и не сломаюсь. И если ты думаешь, что мне нужна жалость — ты хуже, я чем думала. Я не пламя твоей кузницы и не металл, который нужно закалять.
Осколки ранили ее пальцы, но Афродита даже не обратила на это внимания. Она повернулась и пошла прочь, но затем остановилась.
Огонь плясал на стенах, отражаясь в её глазах алыми бликами — не теплом, не согласием, не подчинением, а лишь вызовом. Афродита оказалась спиной к дверям, к свободе, к Олимпу — и не сделала ни шага прочь.
Она могла уйти, могла оставить за спиной это пламя, хромого кузнеца, их неравный союз и униженную гордость. Могла вернуть себе видимость воли, ускользнуть прочь, как дым, как морской бриз, унося с собой свою ярость, обиду и гордость, но не сделала этого.
Афродита медленно обернулась — вся в отблесках пламени, словно сама выточена была не из пены морской, а из раскалённого золота, гибкого, текучего, опасного. Её шаги были мягкими, как у охотницы и точными. Между ними с Гефестом никогда не будет любви, страсти, страха. Только сила. Та, что не склоняет голову, даже если все вокруг требуют покорности.
— Ты хочешь уважения, Гефест? — её голос вдруг стал другим: глубоким, обволакивающим, как шелк, в нём больше не было холода, только жар и тяжесть тех слов, за которыми следует действие, — Хорошо, тогда прими его. Но не так, как тебе удобно, а так как я захочу.
Её пальцы вновь нашли ткань платья, легко сдвигая его вниз по плечам, обнажая кожу больше, оставляя тонкие следы крови на ней, словно вызов — себе, ему, всему Олимпу, что жаждал увидеть, как она падёт в этом браке. Но падать Афродита не собиралась, и покоряться тоже. Каждое ее движение было не подчинением, а актом силы, она не отдавалась, она всегда  брала свое.
Афродита подошла к Гефесту, слишком близко, ближе, чем позволяла даже ненависть, и подняла руку, заставляя его голову опуститься к себе. В её глазах всё ещё плескался гнев, но под ним виделось другое: не желание, не страсть, а решимость. Сделать этот союз её, так, чтобы даже боги замолчали, не смея усомниться.
— Если ты хочешь заключить этот брак — заключи его как равный. Не требуй от меня отдаться по долгу. Возьми — только если я позволю.
И Афродита позволила, поднялась на носки, коснулась его губ — не с нежностью, а как пламя касается кожи, проверяя, сгорит ли? Она не дрожала, не боялась, не отступала. Этот поцелуй не был любовью, но и не был местью, он  был печатью и клеймом на судьбе. Гореть им теперь вместе.
Пир на Олимпе гремел за стенами, вино лилось рекой, смех звенел в золотых чертогах. Все ждали, что новобрачная будет сокрушена, сломлена, укрощена. Но Афродита стояла здесь, перед кузнецом, — богиня, что не склоняется.
Она обвила руками его шею, притянула к себе, и шёпот её был хриплым, но слова отчеканены четко:
— Если уж быть в оковах, то только золотых. И только тех, что я сама выбрала.
Даже богиня любви не была властна над своей судьбой, но она могла начать игру на своих правилах, верно? И если сам Зевс был подвластен ее чарам, то кто сказал, что этот кузнец сможет устоять?

Пасмурная погода это меньшая из бед, особенно в районе, где богачи не показывают своего носа. Раньше здесь была пекарня, её держал некто Сирил и–… впрочем, забудьте. Её снесли, кажется. На её месте какой-то особняк и Ситри не горит желанием узнавать что стало с булочной. Говорят, во времена обучения девушки, здесь была открыта Академия Невервинтера, место где обучался прославленный Герой Невервинтера, но нападение на неё усугубило ситуацию, так же как и внезапная эпидемия чумы, известная как Воющая смерть. Естественно, с угрозой было покончено и всё вернулось в своё привычное русло. Вот только это место так и осталось рассадником бедности. Шаг за шагом, тифлинг натягивала капюшон на голову, чтобы лицо и волосы не промокли, пусть и рога были видны, что уже сулило некоторое количество проблем, так или иначе. Да, тифлингов мало где любили, в том числе и в таких бедных районах. Приходилось драться в детстве в одном из переулков здесь, прекрасное воспоминания… вроде бы, она укусила кого-то за шею однажды, в порыве гнева, но уже не помнит всех дальнейших подробностей.

О, гостиница "Сияющий змей", ну и ну! Надо же, некромант и не думала, что заведение всё ещё работает, особенно после всех случившихся беспорядков. Согласно тому самому Воло, заведение тянуло на 3 табачных трубки из 5, хотя, сложно сказать, не попробовав там ничего. Тифлинг сняла капюшон и медленно открыла дверь. Привычный уют таверны давал о себе знать, пусть даже и снаружи всё ещё было такое ощущение, что чума закончилась только вчера, не говоря уже о том, что когда-то здесь орудовали зомби и культ Цирика во главе с юань-ти. Снимать дорожный плащ не было нужды — ещё украдут последние деньги, что были с собой. Главное, что никто её не узнал и это к лучшему. Чем меньше людей знают что она некромант, тем лучше будет к ней отношение. Пара людей и так косится на её рога. Ситри чувствует это, знает и прислушивается к каждому шороху, пусть этого и недостаточно. Вот чёрт… надо было вести воровскую жизнь, тогда бы проблем было меньше. Но, к сожалению, каждый зарабатывает деньги как может.

Угол таверны был спокойным местом в любом уголке Забытых Королевств. Здесь тебя мало донимают, задают вопросов и редко смотрят в твою сторону, а если и смотрят — то совсем не тем добрым взглядом. Вай'лутра заказала всего одну бутылку вина, не самого лучшего качества, но уж то что есть. Всё шло гладко, пока в заведение не вошла стража и не направилась к её столику. Впору было закатывать глаза, предвидя очевидное.

— Ситри Вай'лутра. Вы обвиняетесь в преступлениях, совершённых против Лускана и его жителей и обязаны идти с нами, — всего трое? Ха, легче лёгкого. Вот только не хочется устраивать бойню здесь, люди итак уже достаточно напуганы. Все ждут развязки, но легче разобраться с отбросами в переулке, чем здесь. Не хочется иметь проблемы ещё и с ополчением Невервинтера. А эти? Судя по знакам, они наёмники. Да даже по рожам видно. Стражи бы не решились подойти или найти её здесь вообще. — Чтобы не усугублять ситуацию—

Она не слушала дальше, просто пила вино из бутылки и смотрела то на этого громилу, то на чучело кабана возле барной стойки. Уделять внимание? Бросьте, не тот тип людей, ситуации в целом — она здесь не за долгими беседами. У неё были свои дела, посвящать в которые она их точно не собиралась.

— Заткнись. Пошли уже и покончим с этим. — резко встав, двое его подручных взяли её за руки и повели к выходу. Тепло таверны покинуло тело, стоило им очутиться на улице и пойти в сторону переулка. О, тот самый… всеохватывающая ностальгия и адреналин ударили в мозг слегка. С минуты на минуту, начнётся кровопролитие. Увы, только так. Бедняги даже не поймут что их настигло. Схватив двух солдат по бокам за предплечья, Ситри начала тянуть из них жизненную энергию, бледно-зелёные отблески вспыхнули в грязном переулке. Тот, что шёл перед ними, по совместительству и их главарь, схватился за меч и собирался проткнуть девушку, но она использовала одного из его друзей как щит и толкнула его вперёд. Небольшой суматохи хватило, чтобы достать серпы и таким образом, получить значительное преимущество. Он начал стаскивать с себя тело бывшего подельника, но тифлинг была тут как тут и поставила ногу на его нагрудник. Лезвия серпов сверкали в ночи, ни пятна крови на одежде, но скоро это изменится. — Имя твоего нанимателя. У тебя одна попытка. Или последствия будут неприятны для тебя.

"Катись в Баатор!" было единственным ответом. Но неправильным. Подняв беднягу с земли, некромант взмахнула серпом и в следующую секунду, кровь окрасила её одежду. Мгновение в муках от боли и тело упало наземь. Негромкий грохот доспехов, скорее всего, слышали в таверне, так же как и пару криков. Но, никого не послали за стражей. Почему? В этом районе города всем было плевать на законы и это роднило его с районом Доков, где хозяйничали Кровавые Паруса, пираты и контрабандисты. Разве что там дела шли гораздо хуже. Среди личных вещей ничего примечательного: примечательная сумма за голову цели, что Ситри присвоила себе; контракт на её убийство и всё. Кто-то слишком хорошо заметает следы, но кто и откуда стоит начать поиски? Хороший вопрос, так и оставшийся без ответа...

Ferrari Roma Spider это, конечно, не гоночный автомобиль, несмотря даже на наличие соответствующего режима.

всё в ней - от утончённого дизайна до мягкого покрытия сидений - словно бы кричит о том, что она создана для удовольствия немного другого толка: расслабленных поездок за город в компании или без, под тёплыми лучами солнца и лёгким летним бризом, треплющим волосы. она маленькая, юркая, на удивление отзывчивая и в его заботливых умелых руках превращается просто в совершенный инструмент почти подходящий для происходящего.

идеальная управляемость и малый размер - его главные козыри в городских условиях, потому что на этом преимущества, пожалуй, заканчиваются.
его машина совсем не такая мощная, не такая быстрая и вдобавок к этой радости у него ещё и опущен верх - вот ветер и треплет волосы, почти как в дорогущей стильной рекламе, но, как говорится, есть нюанс. с ним нет ни привычного шлема, ни опоясывающего нимбом святого голову гало - из желанной безопасности на руках только плотно обнимающие тело ремни, да и его талант как водителя, а дальше - только лишь дело техники и немного везения. совсем немного. буквально капелька. и непредсказуемым джокером во всём этом раскладе Шарль Леклер.

Карлос ни на секунду не думает, что дело может быть в выступлении. он почти на сто процентов уверен, что за всё отдуваться и так пришлось бы (или придётся) ему одному - так уж как-то исторически сложилось, что монегаск очаровательно улыбается и буквально околдовывает людей (попал же и он сам под его чары так, что не выпутаешься), а отрабатывать и делать за него грязную и не очень работу приходится всем вокруг. так и сейчас - дело вовсе не в речи, тут что-то другое. что-то сродни тому, что горело сегодня на треке так, что дымились шины, что не выдерживали тормоза, что сбивалась траектория, и они по очереди вываливались за пределы трассы, пытаясь друг друга то ли обойти то ли удержать.

одна только маленькая проблемка - тогда они были на треке, и эта их небольшая эскапада не угрожала никому, кроме них двоих и положению в чемпионате. на живых, открытых и неподготовленных к гонкам двух сумасшедших идиотов улицах они подвергают опасности не только себя - всех. и всё же Карлос очень непривычно и нехарактерно для себя злится - на себя за такую внушаемость, на Шарля за подстрекательство и весь этот день - и только крепче сжимает руль, щурясь и концентрируясь на извилистых улочках до максимума.

Милан, разумеется, не был спроектирован с мыслью о том, что когда-нибудь по нему будут мчаться в два ряда бешеные табуны; он создан для созерцания и неторопливости. относительно широкий современный проспект сменяется более классическими узкими улочками, отрезая от дорожного полотна одну из полос, и Леклеру приходится втиснуться на трамвайные рельсы. сердце Сайнса пропускает удар каждый раз от опасных манёвров напарника, но ему остаётся только надеяться и верить - не ударять же по тормозам. если сейчас пойти на попятную, сдаться, возможно, Шарль больше никогда не посмотрит ему нормально в глаза. и это - участь похуже, чем оказаться на неудачном повороте в какой-нибудь жутко исторической стене.

Roma, послушная до неприличия, рычит в руках, весело мелькая в витринах и окнах близко-близко припаркованных к дороге скромных итальянских авто. почти как на треке, он высекает сноп искр, подпрыгивая на неудачно расположенной неровности - никаких тебе свободных заездов и квалификаций, на этих дорогах Милана в таком образе и на такой скорости он первый раз.

Шарль дышит в затылок - буквально - несколько раз пытаясь его обойти в приёмах почти таких же отчаянных, что во время гран-при, но условия здесь для такого ещё хуже, опасности ещё больше, ставки ещё выше. и он отступает раз за разом - испанец сегодня в глухой защите весь день.

вложенный в голову и заученный путь до отеля неприятно зудит в голове, когда Карлос понимает, что от него отклоняется - но дело ведь давно не в корпоративном сборище верно? оно вообще никогда не было в нём. это нечто между ними. он сжимает и разжимает в руках руль, щурясь на ветру и чуть ниже склоняя голову к лобовому стеклу, когда понимает, что всплывающий впереди на пути светофор очень не вовремя переключается на красный.

всего несколько сотых секунды на то, чтобы оценить ситуацию и как-то отреагировать. вечерние часы и полупустые улицы в сумме с разносящимся по ним рыком V12 и скромным урчанием V8 дают им неплохой шанс. и всё равно он на краткое мгновение закрывает глаза, вылетая на перекрёсток с короткой молитвой и именем Леклера на устах. это будет его с Roma Spider маленькой тайной.

уже на той стороне он впервые задаётся вопросом, когда же наконец их полноценно заметят и за ними явится полиция, а в воздух поднимается какой нибудь новостной вертолёт - как в кино. на секунду даже кажется, что он слышит где-то на фоне воющего в ушах ветра вплетающийся в него характерный тон сирен.

совсем каплю отставший Шарль ярко сверкает фарами в зеркала заднего вида, отвлекая его на мгновение, и всё же он успевает заметить возникшую наконец на очередном сужении улиц встречку. неграциозный сигнал клаксона бьёт по перепонкам; Карлос хмурится и сбивает неудачно выставленный столик с ротанговыми вазонами, резко уводя машину под арку вправо, чтобы и освободить место напарнику, не допуская столкновения, и сбить его с хвоста.

⠀⠀⠀⠀⠀  У каждого в их скромной команде было своё место. Каждый исполнял свои обязанности и у каждого была своя функция. Бесполезных людей Бутчер при себе не держал. И даже если от человека практического толку с гулькин хуй, то уж поверь, Бутчер разглядел в нём потенциал, если решил иметь с ним дело. На что — на что, а на меркантильную выгоду глаз у Уильяма всегда был намётан. Так он встретил Француза в своё время. Дело было давненько. Парень просто ввязался в драку в одном из баров, будучи вдрабадан бухим. Бутчер ему подсобил тогда. Они раскидали всех дуэтом, выбрались сухими из воды в той передряге. И дальше всё завертелось само-собой: бутылка-другая нефильтрованного тёмного на бордюре, разговоры по душам, травмы детства и… Поражающее воображение умение привязываться и подчиняться. Бутчер никогда и никому не врал о том, что использовал и тёмную сторону людей в своих личных, порой корыстных целях. Старался брать от них их максимум и обращался к ним, когда те были ему необходимы. А Френчи… Он потрясающий химик. Кстати, варит просто крышесносный медамфетамин. Кристально чистый, как слеза младенца. Даже в Афганистане Билли такого не пробовал… А Французик мог из говна и палок построить водородную бомбу. У него влиятельные друзья в России, хоть и в прошлом. Но Билли уверен, что и это рано или поздно может пригодиться. В общем, полезный элемент.
⠀⠀⠀⠀⠀ Марвина Билли знает ещё дольше и лучше. Сошлись ещё в лохматые армейские будни. В команде всегда необходим хоть кто-то адекватный, здравомыслящий и трезво смотрящий на ситуацию. ММ был настоящим противовесом им всем: робости и неуверенности Хьюи, агрессии и хуйне Бутчера, зависимостям Френчи и даже молчаливости Кимико. ММ всегда и всё содержал в идеальном порядке и чистоте, а мысли — в здравом рассудке. Да, были и минусы. Душнота, например, его чёртово ОКР и чрезмерная правильность, но это капля в море против того, что предлагал им Марвин. Действительно ценный кадр, отлично обращался с любым видом оружия, не был умалишенным психопатом или лицемером гандоном, у него не было зависимостей. Он даже не курил. Такой человек им необходим как кислород любому организму.
⠀⠀⠀⠀⠀ И даже Кимико. Беспрецедентный случай, выходящий за грань горизонта принципов Бутчера. Он ненавидит суперов всеми силами души. Готов удавить всех и каждого голыми руками, если представится возможность. Они ведь не люди. И даже не божья ошибка. Обнаглевший, попутавший все берега, сброд уродов и ублюдков. Билли отчаянно верил, что они ещё хуже, чем он сам. И даже она… Та, что стала такой против собственной воли. Похищенная из своего дома, маленькая девочка. Та, что видела как её родителям перерезают глотки собственными глазами и с тех пор не издавшая ни единого звука. Ту, что заставляли убивать таких же как она — маленьких, ни в чём неповинных детей. Смертоносное чудовище и машина для убийства. Кто ж в прошлом поверил бы, что Бутчер снизойдёт до того, чтобы позволить этому немому монстру жить с ним под одной крышей и дышать с ним одним воздухом в комнате. Кому скажешь — не поверят и покрутят пальцем у виска. И всё же… Факт остаётся фактом: он сбросил опеку над ней на мягкотелого Француза, который поручился за неё своей головой. Бутчер не имеет с ней дел напрямую, не разговаривает, старается не замечать вовсе, но не может не признать тот факт, что она… Полезна. Настоящая ударная сила. Рэмбо в чёрном их отряда. Та, что может разодрать на британский флаг голыми руками тех, кто направляет на неё огнестрельное оружие.
⠀⠀⠀⠀⠀ И всем им Бутчер точно так же говорил гадости, криво ухмылялся в лицо, ядом залезал под кожу, достигая самой души и в грош не ставил их чувства. Порой даже с грязью смешивал. Мог точно так же бросить их всех на произвол судьбы, когда представится возможность сделать своему врагу больно. По-настоящему, блядь больно. А ещё лучше — изничтожить. Аннигилировать на атомы. Тогда никто и ничто не встанет у него на пути. Ни дружба, ни товарищество, ни привязанность, ни любовь.

[ С чего ты взял, что ты особенный, Хьюи? С чего ты взял, что твои чувства, эмоции и прочее чем-то важней, чем чувства других соратников? Что наша цель не важнее, сука, чем всё остальное в этом мире? Чем я, чем ты и что угодно другое? Не важнее сияющей пизды? Не важнее желания забыть? Всё бросить и начать всё заново? Что можно вот так просто взять и отвернуться от мести? От того, что сжигает тебя изнутри и того, что правильно? Ты ложишься спать, Хьюи. О чём ты думаешь перед тем, как закрыть глаза? О том, как нежна её кожа? Как светятся глаза от оргазма, когда она кончает? О её улыбке, пока ты вероломно врёшь ей открыто и в лицо? И тут твои фантазии заканчиваются и начинаются мои. Ты врёшь ей Хьюи. Ради чего? Собственного самоудовлетворения? Ты убийца. И попробуй сказать, что тебе это не понравилось. Ещё как, сука, понравилось. Я же видел по твоим глазам. Это самое ахуенное чувство, мать его… И вот это действительно важно. Оно важно. ]

  Бутчер нагоняет их когда уже всё закончилось. Слегка запыхавшийся, он шмыгает носом, пряча пистолет назад, за пояс под пальто. Подходит к парню и одобрительно хлопает того по спине в награду за отлично проделанную работу.
- Ты молодчина, Хьюи. Красиво спать уложил. - хвалит без яда в голосе или едкого сарказма. А искренне и от всей души. Было бы очень неприятно упустить кого-то вроде Освальда. Особенно после того, как Бутчер проделал огромную работу, чтобы найти утырка. Ужас пару раз громко гавкнул, желая принять участие в этой странной сходке.
И он не ожидал, что Кэмпбелл справится с этой задачей. Но надеялся. Как и всегда надеется на него. Надеется, что этот ветер похоти в его голове относительно Звёздочки перестанет гулять. надеялся, что он примет правильное решение. Поймёт, чего хочет Билли и почему он  т а к о й  на самом деле.

⠀⠀⠀⠀⠀ Что ж, отлично. Но дело сделано лишь наполовину. Бутчер смотрит на этот костлявый кожаный мешок дерьма на земле, восстанавливая дыхание.
— Знаешь кто это? - ну, конечно не знает. Откуда?
— Освальд Данико. Главный наркобарыга всех суперов… - [ поджимает губы, слегка делая скидку на настоящее положение ублюдка ] — Был им раньше. Поставлял особые колёсики для её величества — Королевы Мэйв и человеческий адреналин для Хоумлендера. - Бутчер упирает руки в бёдра, ощущая какую-то гордость за то, что говорит об этом с Хьюи. Чтобы тот знал что скрывается за ширмой. потому что ему казалось, что он недостаточно дерьма видел.
— Работал на меня, стучал на супов, приносил мне дровишки, пока не ссучился. Мне всегда было интересно где он их брал… — но сейчас всё это уже не важно. Потому что наркоша стал постепенно приходить в себя после того, как Хьюи смачно приложил его об асфальт.
— О-ох… Какого хера? Вашу мать, это ещё кто? — стонет торчок, пытаясь сфокусировать мутный взгляд на Пацане.
— Тот кто взъебёт тебя ещё раз, если понадобится и поверь мне, я его останавливать не стану. — наконец к Бутчеру возвращается едкая ненависть ко всему живому. Он наклоняется и бесцеремонно шарится по карманам пойманного мужика. Со второй попытки выуживает мобильник. Идентификация лица. Занятно. Подносит к разбитой роже, чтобы разблокировать. Получается. Лезет в контакты. Прокручивает довольно длинный и интересный списочек знакомых имён и тех, которые Бутчер видит в первый раз в жизни. Наверняка там и компромата полным полно… Но поебать сейчас на это. Находит нужный номер. Звонит, совершенно спокойно ожидая когда пройдут гудки. И спустя несколько секунд на той линии слышится женский голос.
— Да, слушаю. — На лице у Билли кривая усмешка.
— Сьюзан. Вот уж не думал, что ты ответишь… Нынче зам главы ЦРУ откликается на зов любого страждущего или мне просто повезло? - не сложно догадаться, что Рейнар сразу узнала его. Да и Хьюи мог сделать кое-какие выводы, слушая этот разговор.
— Бутчер. - [ отстранённое утверждение. Она всё поняла. Билли на него всё-таки вышел. ] — Что ты сделал? - сразу вопрошает с оттенком страха за свой источник информации.
— Пока ничего. Но сейчас сделаю. Знаешь… Хочу чтобы ты это видела. - Бутчер подрубает фронтальную камеру и вручает телефон Хьюи.
— Будь другом, подержи-ка. - сейчас это была не эксплуатация, а работа в команде. Он ему помогал и Бутчер так же надеялся, что Хьюи пойдёт с ним до конца.
— С чего ты решила, что можешь заявиться и отнять у меня то, что принадлежит мне? Вот так вот просто, без договора? - Бутчер поднимает ублюдка с земли за волосы и с грохотом впечатывает в мусорный бак.
— Бутчер, не смей. Только попробуй… - её голос надрывается, но тщетно. Он начинает жестоко избивать бедолагу, не позволяя и словом обмолвится. Кажется, он там что-то пытался прошипеть. Послышалось булькающее “хватит”. 
— Ты ведь сама виновата, Рейнар. В эту игру мы можем играть вдвоём. Или ты забыла? Знаешь, раз уж ты переманила этот кусок дерьма на свою сторону и он отлизивает тебе твою мохнатку, то теперь… Не будет отлизывать больше никому. - с этими словами Билли снова ставит пошатывающееся ватное туловище к мусорному баку.
— Бутчер, сука! - но он бесцеремонно давит пальцами на впалые щёки, болезненно сдавливая их аж до хруста в скулах. Те расползаются, открывая челюсти, а затем второй рукой не брезгуя лезет в чужой рот. Освальд мычит, пытается сопротивляться, вертит головой, но сил уже не хватает. Бутчер зарывается внутрь пальцами, с какой-то там попытки жёстко хватает за язык, впиваясь в него ногтями и вытаскивает наружу.
[ Смотри. Смотри, хорошенько что бывает с предателями ]

⠀⠀⠀⠀⠀ Сильный удар апперкота приходится в нижнюю челюсть. Да так, что выбивает часть зубов. Те с характерным звуком, словно рассыпавшийся биссер, летят на мокрый от мусора и говна асфальт вместе с добротным куском языка, который так охотно подхватывает Ужас и совершенно беззаботно съедает. 
— Ты мразь, Бутчер! Какая же ты, сука, гнида! — рычит женщина по ту сторону. Он бросает вопящее не своим голосом тело и подходит к камере чужого телефона.
— Скажешь мне это лично. - рычит в ответ и сбрасывает звонок. Телефон из рук Пацана забирает.

⠀⠀⠀⠀⠀ Бутчер снова зол. Но в этот раз не на Хьюи. Нет. парень себя отлично показал, он и вправду молодец. Сейчас он зол на эту мерзость, что стонала под ногами, истекая кровью. Грязная паскуда.

⠀⠀⠀⠀⠀ Бутчер перешагивает через него.
— Пойдём, Хьюи. Пора нам встретиться с Заместителем Главы ЦРУ. - прячет руки в карманы, кивнув головой, призывая садится в машину.
Билли снова надеялся, что Кэмпбелл понял. Понял почему Бутчер это сделал. Почему так поступил. Что это не просто вспышка злоебучей ярости и бессмысленная жестокость. Что это нужно было сделать. Даже необходимо. Предателям испокон веков отрубали языки. Чем этот лучше? Но ещё Бутчер надеялся, что Хьюи когда-нибудь сможет так же. Сможет смотреть и не осуждать.

⠀⠀⠀⠀⠀  У каждого в их скромной команде было своё место. Каждый исполнял свои обязанности и у каждого была своя функция. Бесполезных людей Бутчер при себе не держал. И даже если от человека практического толку с гулькин хуй, то уж поверь, Бутчер разглядел в нём потенциал, если решил иметь с ним дело. На что — на что, а на меркантильную выгоду глаз у Уильяма всегда был намётан. Так он встретил Француза в своё время. Дело было давненько. Парень просто ввязался в драку в одном из баров, будучи вдрабадан бухим. Бутчер ему подсобил тогда. Они раскидали всех дуэтом, выбрались сухими из воды в той передряге. И дальше всё завертелось само-собой: бутылка-другая нефильтрованного тёмного на бордюре, разговоры по душам, травмы детства и… Поражающее воображение умение привязываться и подчиняться. Бутчер никогда и никому не врал о том, что использовал и тёмную сторону людей в своих личных, порой корыстных целях. Старался брать от них их максимум и обращался к ним, когда те были ему необходимы. А Френчи… Он потрясающий химик. Кстати, варит просто крышесносный медамфетамин. Кристально чистый, как слеза младенца. Даже в Афганистане Билли такого не пробовал… А Французик мог из говна и палок построить водородную бомбу. У него влиятельные друзья в России, хоть и в прошлом. Но Билли уверен, что и это рано или поздно может пригодиться. В общем, полезный элемент.
⠀⠀⠀⠀⠀ Марвина Билли знает ещё дольше и лучше. Сошлись ещё в лохматые армейские будни. В команде всегда необходим хоть кто-то адекватный, здравомыслящий и трезво смотрящий на ситуацию. ММ был настоящим противовесом им всем: робости и неуверенности Хьюи, агрессии и хуйне Бутчера, зависимостям Френчи и даже молчаливости Кимико. ММ всегда и всё содержал в идеальном порядке и чистоте, а мысли — в здравом рассудке. Да, были и минусы. Душнота, например, его чёртово ОКР и чрезмерная правильность, но это капля в море против того, что предлагал им Марвин. Действительно ценный кадр, отлично обращался с любым видом оружия, не был умалишенным психопатом или лицемером гандоном, у него не было зависимостей. Он даже не курил. Такой человек им необходим как кислород любому организму.
⠀⠀⠀⠀⠀ И даже Кимико. Беспрецедентный случай, выходящий за грань горизонта принципов Бутчера. Он ненавидит суперов всеми силами души. Готов удавить всех и каждого голыми руками, если представится возможность. Они ведь не люди. И даже не божья ошибка. Обнаглевший, попутавший все берега, сброд уродов и ублюдков. Билли отчаянно верил, что они ещё хуже, чем он сам. И даже она… Та, что стала такой против собственной воли. Похищенная из своего дома, маленькая девочка. Та, что видела как её родителям перерезают глотки собственными глазами и с тех пор не издавшая ни единого звука. Ту, что заставляли убивать таких же как она — маленьких, ни в чём неповинных детей. Смертоносное чудовище и машина для убийства. Кто ж в прошлом поверил бы, что Бутчер снизойдёт до того, чтобы позволить этому немому монстру жить с ним под одной крышей и дышать с ним одним воздухом в комнате. Кому скажешь — не поверят и покрутят пальцем у виска. И всё же… Факт остаётся фактом: он сбросил опеку над ней на мягкотелого Француза, который поручился за неё своей головой. Бутчер не имеет с ней дел напрямую, не разговаривает, старается не замечать вовсе, но не может не признать тот факт, что она… Полезна. Настоящая ударная сила. Рэмбо в чёрном их отряда. Та, что может разодрать на британский флаг голыми руками тех, кто направляет на неё огнестрельное оружие.
⠀⠀⠀⠀⠀ И всем им Бутчер точно так же говорил гадости, криво ухмылялся в лицо, ядом залезал под кожу, достигая самой души и в грош не ставил их чувства. Порой даже с грязью смешивал. Мог точно так же бросить их всех на произвол судьбы, когда представится возможность сделать своему врагу больно. По-настоящему, блядь больно. А ещё лучше — изничтожить. Аннигилировать на атомы. Тогда никто и ничто не встанет у него на пути. Ни дружба, ни товарищество, ни привязанность, ни любовь.

[ С чего ты взял, что ты особенный, Хьюи? С чего ты взял, что твои чувства, эмоции и прочее чем-то важней, чем чувства других соратников? Что наша цель не важнее, сука, чем всё остальное в этом мире? Чем я, чем ты и что угодно другое? Не важнее сияющей пизды? Не важнее желания забыть? Всё бросить и начать всё заново? Что можно вот так просто взять и отвернуться от мести? От того, что сжигает тебя изнутри и того, что правильно? Ты ложишься спать, Хьюи. О чём ты думаешь перед тем, как закрыть глаза? О том, как нежна её кожа? Как светятся глаза от оргазма, когда она кончает? О её улыбке, пока ты вероломно врёшь ей открыто и в лицо? И тут твои фантазии заканчиваются и начинаются мои. Ты врёшь ей Хьюи. Ради чего? Собственного самоудовлетворения? Ты убийца. И попробуй сказать, что тебе это не понравилось. Ещё как, сука, понравилось. Я же видел по твоим глазам. Это самое ахуенное чувство, мать его… И вот это действительно важно. Оно важно. ]

  Бутчер нагоняет их когда уже всё закончилось. Слегка запыхавшийся, он шмыгает носом, пряча пистолет назад, за пояс под пальто. Подходит к парню и одобрительно хлопает того по спине в награду за отлично проделанную работу.
- Ты молодчина, Хьюи. Красиво спать уложил. - хвалит без яда в голосе или едкого сарказма. А искренне и от всей души. Было бы очень неприятно упустить кого-то вроде Освальда. Особенно после того, как Бутчер проделал огромную работу, чтобы найти утырка. Ужас пару раз громко гавкнул, желая принять участие в этой странной сходке.
И он не ожидал, что Кэмпбелл справится с этой задачей. Но надеялся. Как и всегда надеется на него. Надеется, что этот ветер похоти в его голове относительно Звёздочки перестанет гулять. надеялся, что он примет правильное решение. Поймёт, чего хочет Билли и почему он  т а к о й  на самом деле.

⠀⠀⠀⠀⠀ Что ж, отлично. Но дело сделано лишь наполовину. Бутчер смотрит на этот костлявый кожаный мешок дерьма на земле, восстанавливая дыхание.
— Знаешь кто это? - ну, конечно не знает. Откуда?
— Освальд Данико. Главный наркобарыга всех суперов… - [ поджимает губы, слегка делая скидку на настоящее положение ублюдка ] — Был им раньше. Поставлял особые колёсики для её величества — Королевы Мэйв и человеческий адреналин для Хоумлендера. - Бутчер упирает руки в бёдра, ощущая какую-то гордость за то, что говорит об этом с Хьюи. Чтобы тот знал что скрывается за ширмой. потому что ему казалось, что он недостаточно дерьма видел.
— Работал на меня, стучал на супов, приносил мне дровишки, пока не ссучился. Мне всегда было интересно где он их брал… — но сейчас всё это уже не важно. Потому что наркоша стал постепенно приходить в себя после того, как Хьюи смачно приложил его об асфальт.
— О-ох… Какого хера? Вашу мать, это ещё кто? — стонет торчок, пытаясь сфокусировать мутный взгляд на Пацане.
— Тот кто взъебёт тебя ещё раз, если понадобится и поверь мне, я его останавливать не стану. — наконец к Бутчеру возвращается едкая ненависть ко всему живому. Он наклоняется и бесцеремонно шарится по карманам пойманного мужика. Со второй попытки выуживает мобильник. Идентификация лица. Занятно. Подносит к разбитой роже, чтобы разблокировать. Получается. Лезет в контакты. Прокручивает довольно длинный и интересный списочек знакомых имён и тех, которые Бутчер видит в первый раз в жизни. Наверняка там и компромата полным полно… Но поебать сейчас на это. Находит нужный номер. Звонит, совершенно спокойно ожидая когда пройдут гудки. И спустя несколько секунд на той линии слышится женский голос.
— Да, слушаю. — На лице у Билли кривая усмешка.
— Сьюзан. Вот уж не думал, что ты ответишь… Нынче зам главы ЦРУ откликается на зов любого страждущего или мне просто повезло? - не сложно догадаться, что Рейнар сразу узнала его. Да и Хьюи мог сделать кое-какие выводы, слушая этот разговор.
— Бутчер. - [ отстранённое утверждение. Она всё поняла. Билли на него всё-таки вышел. ] — Что ты сделал? - сразу вопрошает с оттенком страха за свой источник информации.
— Пока ничего. Но сейчас сделаю. Знаешь… Хочу чтобы ты это видела. - Бутчер подрубает фронтальную камеру и вручает телефон Хьюи.
— Будь другом, подержи-ка. - сейчас это была не эксплуатация, а работа в команде. Он ему помогал и Бутчер так же надеялся, что Хьюи пойдёт с ним до конца.
— С чего ты решила, что можешь заявиться и отнять у меня то, что принадлежит мне? Вот так вот просто, без договора? - Бутчер поднимает ублюдка с земли за волосы и с грохотом впечатывает в мусорный бак.
— Бутчер, не смей. Только попробуй… - её голос надрывается, но тщетно. Он начинает жестоко избивать бедолагу, не позволяя и словом обмолвится. Кажется, он там что-то пытался прошипеть. Послышалось булькающее “хватит”. 
— Ты ведь сама виновата, Рейнар. В эту игру мы можем играть вдвоём. Или ты забыла? Знаешь, раз уж ты переманила этот кусок дерьма на свою сторону и он отлизивает тебе твою мохнатку, то теперь… Не будет отлизывать больше никому. - с этими словами Билли снова ставит пошатывающееся ватное туловище к мусорному баку.
— Бутчер, сука! - но он бесцеремонно давит пальцами на впалые щёки, болезненно сдавливая их аж до хруста в скулах. Те расползаются, открывая челюсти, а затем второй рукой не брезгуя лезет в чужой рот. Освальд мычит, пытается сопротивляться, вертит головой, но сил уже не хватает. Бутчер зарывается внутрь пальцами, с какой-то там попытки жёстко хватает за язык, впиваясь в него ногтями и вытаскивает наружу.
[ Смотри. Смотри, хорошенько что бывает с предателями ]

⠀⠀⠀⠀⠀ Сильный удар апперкота приходится в нижнюю челюсть. Да так, что выбивает часть зубов. Те с характерным звуком, словно рассыпавшийся биссер, летят на мокрый от мусора и говна асфальт вместе с добротным куском языка, который так охотно подхватывает Ужас и совершенно беззаботно съедает. 
— Ты мразь, Бутчер! Какая же ты, сука, гнида! — рычит женщина по ту сторону. Он бросает вопящее не своим голосом тело и подходит к камере чужого телефона.
— Скажешь мне это лично. - рычит в ответ и сбрасывает звонок. Телефон из рук Пацана забирает.

⠀⠀⠀⠀⠀ Бутчер снова зол. Но в этот раз не на Хьюи. Нет. парень себя отлично показал, он и вправду молодец. Сейчас он зол на эту мерзость, что стонала под ногами, истекая кровью. Грязная паскуда.

⠀⠀⠀⠀⠀ Бутчер перешагивает через него.
— Пойдём, Хьюи. Пора нам встретиться с Заместителем Главы ЦРУ. - прячет руки в карманы, кивнув головой, призывая садится в машину.
Билли снова надеялся, что Кэмпбелл понял. Понял почему Бутчер это сделал. Почему так поступил. Что это не просто вспышка злоебучей ярости и бессмысленная жестокость. Что это нужно было сделать. Даже необходимо. Предателям испокон веков отрубали языки. Чем этот лучше? Но ещё Бутчер надеялся, что Хьюи когда-нибудь сможет так же. Сможет смотреть и не осуждать.

— я была бы счастлива не возвращаться в больницу, — уверенно отвечает сафин, мысленно содрогаясь от вида крови и запахов гниющей плоти. она наелась грязь в прямом и переносном смысле от самого рождения и раз уж ей далось счастья вознестись на вершину, то она окажется там и вцепится всем своим существом. может она еще много не понимала или не хотела понимать, но жизнь в большом дворце, да под такой могущественной протекцией — как генерал может еще сомневаться? она поджимает губы [совсем как татьянна] и выдыхает: — меня каждый раз тошнит, стоит прикоснуться к больному и почувствовать его недуг или ранение... — и даже созданные фабрикаторами перчатки не избавляли от мерзкого ощущения тягучести гноя или отвратительности шершавости голой кости.

замирает испуганной пташкой, быстро хлопает ресницами, стараясь сдерживать как сильно бьется ее серцде от чувства, что дарклинг может исполнить ее самое заветное желание. — а я могу остаться с царицей, но и быть бесстрашным солдатом? — улыбаясь спрашивает женя, позволяя янтарю глаз сверкнуть из-под фальшивой голубизны, украденной у топазов из коллекции татьяны. той нравилось смотреть, как девочка меняет свои черты лица, придавая им кукольные черты. а у куколок не бывает янтарных глаз — у куколок они голубые или зеленые. по крайней мере так говорила царица, а маленькая ткачиха любила угождать своей покровительнице, без долгих размышлений меняя свое лицо под чужое желание.

и все же... женя думала о нине, о давиде и том, как ей тяжело бывает не видеться с ними целыми днями, встречаясь с зеник только перед сном или на общих тренировках. маленькой сафин было неловко перед друзьями за частые исчезновения и время проведенное во дворце где все на порядок богаче, роскошнее, вкуснее. царица частенько насмехалась над строгостью кушаний в малом дворце и напоминала жене, как той повезло есть с царского фарфора. и только ткаческий талант скрывает розовеющие кончики ушей, выдающие и обиду и злость за подобные замечания — ни у кого нет права критиковать ее б о г а. в такие моменты девочка затихала, отводя глаза, невидящим взглядом упираясь в очередную картину или лепнину — так было проще злиться и не пускать молнии глазами. так было легче сходить с ума от желания расцарапать царице лицо, доказывая — по-детски — что никому нельзя говорить плохо о ее покровителе.

женя смотрит на своего наставника с выжидательным любопытством, замешанным на восторге и обожании: да, может он и потомок того самого морозова создавшего каньон, но его сила очаровывает своей необычностью, дикостью, т е м н о т о й. каждый раз, когда он ее касался она ощущала не только возрастание собственной силы, но и величие его. может и поэтому она не боялась теней, играя с ними, как непослушный ребенок с чем-то запретным, но таким желаемым. может она самонадеянна, когда думает, что тени всегда за ней присматривают и пока существует мрак она всегда найдет свое безопасное место. — багра мне рассказывала о великих ткачихах прошлого, способных только мыслью создавать себе новые лица и не нуждающихся в целой лаборатории, чтобы творить. — девочка улыбается, думая о том, что тогда ей не придется изо дня в день терпеливо стирать веснушки и придавать коже белизну первого снега.

[indent] Дрогон обрёл свободу и теперь лишь понимает, чего мог лишиться, если бы остался тогда возле матери. Чувствовать ветер и тепло солнечных лучей телом. Оставаться всегда самим собой и поступать так, как велит звериное, истинное «я». Радоваться успешной охоте, ощущая вкус  теплой крови и плоти, а не питаться с подачек трясухщихся погонщиков. Больше не беспомощный детёныш – свирепый зверь, которого начали бояться и разносить вести о «черной тени с небес».

[indent] Он какое-то время ещё остаётся возле Миэрина, скрываясь от посланных за ним охотников днём и ночью иногда пролетая над уснувшим городом. Искал братьев, пытаясь в ночном воздухе уловить их след, полагая, что и они теперь сами по себе. В первый, второй и даже в пятый раз не было никого. Запах почти исчез и тогда Дрогон решил поискать ответы у матери. Да только и там не было ни Визериона, ни Рейгаля. В глазах матери зверь прочёл достаточно, не позволив коснуться до себя чуть дрогнувшей рукой, и вновь скрылся в ночи.

[indent] Миэрин остаётся позади. Дрогон оставляет позади высокие пирамиды и городские стены. Мчится навстречу солнцу. Туда, где впервые открыл глаза и подал голос. К окраинам Дотракийского Моря. Он садится посреди травы и вдыхает смутно знакомый запах. Урчит, словно огромный кот. Отряхивается и вновь поднимается в небо, кружа над полем. Выдыхает пламя, обозначая место, что теперь послужит ему логовом. И едва остаются тлеть угли, как Дрогон вновь подаёт голос и садится на теплое место.

Он перестает вести счёт дням, привыкнув вместе с лучами солнца подниматься вверх и парить над просторами, выискивая добычу. Дрогон несколько раз замечает кхаласары, большие и малые, следует за ними, но не позволяет никому из табунщиков приблизиться к себе, исчезая заранее. Иногда его тянет назад, но память о предательстве не дает надорванным узам срастись вновь.

[indent] Однако теперь тревога в нем нарастает. Эти чувства не его, но не замечать их сложно. Дракон мечется и трясет головой, переступает с лапы на лапу в нерешительности и то раскрывает, то складывает снова крылья. Он скалится и рычит. Трогает носом старые кости и резко вскидывает морду к небу. Из горла вырывается рык.  Разум проигрывает сердцу и зверь сначала пригибается к земле, а после в прыжке, сделав пару мощных взмахов, наконец, поднимается в небо.

[indent] «Какая тварь посмела?!»

[indent] Путь до Миэрина не близкий, но у Дрогона достаточно теперь сил для подобных перелетов на полной скорости. Он не обращает внимания на то, как степь обращается в пустыню. Лишь ждёт с нетерпением, как из песка начнут на горизонте вырастать пирамиды и городские стены, окружавшие Миэрин. Они не спасут от атаки с воздуха, но прежде...прежде нужно увидеть мать. Чужой страх захлёстывает подобно волне, но легко обращается в гнев.

[indent] Миэрин распростерт в тени его крыльев. Люди внизу его не волнуют. Пока. Пусть смотрят в небо и замирают от страха или бегут прочь. Мать хотела, чтобы он не становился чудовищем, что сеет боль и смерть, и сейчас зверь повинуется. Сейчас, хотя злость, что пламенем в крови требует немедленного выхода. Плевать, что будет после. Скоты посмели бросить вызов дракону и теперь заплатят сполна.

[indent] На подлёте к арене улавливает запах крови и пота, животного страха и отчаяния. Дрогон бросается вперёд и вниз. Пламя вырывается вслед за рыком, привлекая внимания тех, кто внизу. Дракон смотрит вниз, ищет среди разноцветной толпы одного-единственного человека. Вынужденно движется по кругу. Криков не слышит, но чувствует страх – тот же, что и разбегающейся отары – и хищник в нем ликует. Ему все равно, кто встанет на пути: женщина или ребенок, старик или воин в расцвете лет, калека или здоровый – все они ему сейчас враги и потому лишь становятся целью.

[indent] Лишь на втором круге он распознает ее - женщину, что привык звать матерью. В окружении тех самых людей, что приходили на поклон и умоляли о милости. И вот их благодарность за милосердие. Дрогон вновь подаёт голос и устремляется к земле. Садится и даже не замечает, что под лапами оказывается пара разряженных в яркие тряпки и маски. Чувствует лишь тепло и вязкую сырость, но тут же переключает свое внимание на людей. Плевать.

[indent] «Здравствуй, ма...»

[indent] Одного косого взгляда на мать хватает, чтобы принять решение. Один из окружавших вдруг срывается с места, достав мелкий клык из стали и тем самым подписывает приговор всем остальным. Реакция зверя инстинктивна и почти мгновенная. Дрогон атакует быстрее любого прихвостней королевы, бросившись вперёд и тут же хватая человека. Один укус и тело обмякает в драконьих клыках. Вкус крови заставляет зверя заурчать. Он трясет головой, играет с первым убитым врагом, точно в зубах не человек, а тряпичная кукла. Сильнее сжимает челюсти, ломая кости в щепки и, в конце концов, разрывает тело. Отбрасывает надоевшую игрушку и вновь смотрит на мать, однако снова отвлекается.

[indent] «Вам конец. А теперь...Умрите. »

[indent] И на сей раз пускает пламя в ход, сам себе отдав приказ. Без разбору и без прицеливания. Припадает к земле, пытаясь до некоторых дотянуться и схватить. Рычит и мечется по сторонам, пока резко не останавливается, почувствовав болезненный "укус". Высокий крик, смесь боли и ярости перекрывает гомон толпы. Но Дрогон не собирается останавливаться. Превозмогает боль и бросается вперед, желая разорвать любого, кто только попадется.

Люсциния. Певчая птичка, значит. Не так уж и много птичек на Пенаконии, если посудить: самая главная птичка не так давно была вытащена из-за Рифа и возвращена в целости и сохранности обожающей её публике. Мисс Зарянка, конечно же. Впрочем, если это действительно Зарянка, то у Авантюрина будет больше вопросов, нежели ответов.
Гостевые комнаты казино. Что же, неплохо. Здесь ведутся переговоры и разыгрываются по-настоящему крупные сделки. Здесь нет камер, нет аудиозаписывающих устройств. Здесь только охранники по ту сторону дверей, которые обязаны охранять покой договаривающихся между собой гостей. Может быть потом Авантюрин даже оставит хороший отзыв, чего он практически никогда не делает — только если заведению действительно удалось приятно его удивить.
Просторно, тихо. Авантюрин, не сильно беспокоясь об эрудроиде, проходит вглубь комнаты и садится на диван, закидывает голень одной ноги на колено другой. Переговоры определённо неформальные, так что стоит дождаться начала шоу, а потом действовать по обстоятельствам. Позвать служащих КММ в случае непредвиденных обстоятельств всё равно не получится: большинство находящихся здесь сотрудников низшего звена — из фан-клуба Топаз, а подчинённых у самого Авантюрина раз-два и обчёлся. Никто не хочет работать под руководством авгина на добровольной основе. Стереотипы.
Когда маска эрудроида спадает с лица, Авантюрин даже садится ровнее. Вспыхивающее гало говорит само за себя— это точно галовианец, но чтобы Сандэй? Во-первых…
— Не того, значит?
Авантюрин щурится, смотрит едва склонив голову. Дело принимает не просто деликатный, а серьёзный оборот, потому что прямо сейчас Сандэй должен не стоять у окна столь непринуждённо, будто на него не охотятся его же ближайшие соратники из Семьи, а сидеть в тюрьме, в которую даже самого Авантюрина пустили один раз и то с угрозой авторитетом Корпорации.
— Да, это выглядит как минимум странно. — Авантюрин закрывает глаза на пару секунд и едва жмёт плечами; меховой воротник слабо щекочет щёку. — Я лично видел, как Сандэя конвоировали за решётку. Кого я видел?
Смена личин, подмена тел. На одной планете, название которой Авантюрин уже даже не вспомнит, пользовались перифералями — почти что эрудроидами, только без автономного функционирования и самоосознания. Периферали использовались для того, чтобы находиться в нескольких местах одновременно, подключаясь к таким вот «запасным» телам одним лишь усилием разума.
Удобно.
А что касается вопросов доверия… ещё на Сигонии-IV его учили доверять только по-настоящему близким людям. Такое не раз и не два жизнь спасало впоследствии.
— Спросить о том, что знает только настоящий Сандэй…
Авантюрин повторяет фразу, прокатывает по языку медленно, словно раздумывая. Спросить можно было о чём угодно, вот только у Семьи везде есть глаза и уши, и любой их диалог, любое взаимодействие они могли подслушать и использовать в своих целях. Кроме, пожалуй, одного.
— Что я сделал в глубоком сне?

личное, не касающееся привязанности к ордену тамплиеров или братству асассинов, ни с клятвами, ни с идеологией, ни с вечной игрой в чью-то правоту... тут впору серьёзно и глубоко задуматься, а есть ли у него вообще такие вот воспоминания? на самом деле... есть. действительно есть. настоящие. тёплые. живые. неотравленные долгом и кровью. настолько редкие, что даже трудно сразу поверить в их существование. проявляющиеся редкими вспышками в памяти, словно молния, что совсем недавно сверкала где-то вдали, меж чёрных деревьев и силуэтов, лиц. они спрятаны глубоко внутри, как позабытая реликвия в пыльном сундуке на чердаке памяти. они не приходят часто. не держатся долго. всё, что давно было погребено под слоями разума и воли. и сейчас Коннор требовал всколыхнуть всё это: сдуть пыль с поверхности и вознести ему как дар. отец готов был пойти на этот шаг, лишь бы он остался рядом.

Хэйтем тихо наблюдал, как Коннор измывается над несчастной веткой, попутно выслушивая его откровения, не перебивая его. вообще у него не наблюдалось этой скверной привычки, за исключением моментов, когда собеседник явно тратил его драгоценное время. но сейчас... хоть он и не горел желанием всё это обсуждать, но и не считал пустой тратой времени. хотя бы потому что сейчас момент, в который может всё проясниться. или, наоборот, стать ещё хуже... чуть заметное движение пальцев, надломленный звук хрупкой коры — напоминали ему самого себя в юности. когда-то он тоже думал, что гнев и бессилие можно спрятать в ладонях и не показывать миру. но мир всегда замечает такие вещи. замечает и помнит.

— я любил твою маму. — он сделал глубокий вдох, ощущая влажность воздуха и прохладу ночи на коже. тяжесть собственных воспоминаний навалилась вдруг совершенно не вовремя, но это была тяжесть, которую он, пожалуй, готов был разделить. с кем-то, кроме самого себя. С кем-то, кто, возможно, поймёт. чуть подтягивая ткань штанов, он садится рядом с сыном, на крыльцо. древесина жалобно скрипнула под его весом. Хэйтем снял с головы свою фирменную треуголку и провёл ладонью по серебристым волосам, а затем и по лицу, как-будто освобождая себя от какого-то тяжкого груза. но на самом деле ещё больше закапывал себя... в понимании. он понимал Коннора. скажи мне — и я забуду. научи меня — и я запомню. увлеки меня — и я пойму.

просто потому что он так же остался и рос без отца, взращённый ложью и лицемерием. на словах о его матери Хэйтем хотел бы улыбнуться от тёплых, приятных воспоминаний, греющих душу. это было славное время. восхитительное время. когда он проводил с ней... дни напролёт, отдаваясь душой и сердцем тому, что она называла своим домом. ему не казалось это чем-то диким или неслыханным. скорей любопытным и завораживающим. Дзио была потрясающей женщиной. и... сейчас, глядя в сторону, он мог с уверенностью сказать, что она родила ему потрясающего сына. сердце от этой мысли встрепенулось. но надо было ответить.

— с твоей матерью… — начал он негромко, подбирая слова и медленно перебирая их, как драгоценные камни. он не привык говорить об этом. и оттого каждое слово казалось слишком личным, слишком болезненным, но удивительно правильным.
— впервые я увидел её во время освободительной миссии... тогда я только прибыл в колонии... — он осёкся и тут же добавил мягче, почти с улыбкой:
— нам было необходимо заручиться поддержкой местного населения... — да, это был план начинающего ордена Тамплиеров, но Коннор сам попросил рассказать, а одно без другого, к счастью или сожалению, тут не вязалось. Хэйтем поднял голову, всматриваясь в ночную пустоту и даже усмехнулся от тех воспоминаний:
— и мы переоделись королевскими солдатами: надели красные мундиры, чтобы проникнуть в форт. Дзио была одной из пленниц Сайласа Тэтчера... известного работорговца. хотя, я думаю, она нарочно попалась. — на его губах всё ещё играла улыбка от осознания того, что уже тогда Гадзидзио лелеяла план всадить нож в глотку работорговца, точно так же как её сын сделал это несколько минут назад. Хэйтем взглянул на сына — в глазах мелькнуло нечто тёплое и живое, чего обычно он так тщательно избегал.
— я помню, как она посмотрела на меня, уходя со своими людьми. свободной... и она улыбнулась мне. я никогда не забуду её улыбку. — казалось, он прямо сейчас видел её перед собой, ясно, будто это было вчера.

— а потом... — старший Кенуэй замялся, словно не хотел продолжать. потому что дальнейший рассказ нарушал конфиденциальность информации Ордена. Коннор был его прямым противником, но... мальчишка попросил честности. он имел право её просить. и Хэйтем будет с ним честен.
— мы нашли храм предтеч. он находился на земле твоего народа. думаю, ты знаешь о каком месте идёт речь. мне было нужно попасть туда, но без помощи твоей матери я бы не смог... я стал её искать. и нашёл. — вспомнил как бежал за ней, утопая в толще снега. как она ловкой рысью скакала по веткам, оставляя его далеко позади. и она бы с лёгкостью скрылась от него, если бы только захотела.
— она вышла ко мне, мы поговорили. кажется, уже тогда между нами проскользнула искра, хотя я чувствовал себя в крайней степени нелепо, задыхаясь от быстрого бега... да, кажется тогда она неслась быстрее самого ветра, не пытаясь убежать, а издёвки ради. — снова тихий смешок. всё-таки это были приятные воспоминания. иногда что-то возвращается. врезается в память на краткий миг — запах её волос после дождя, звук шагов по деревянному полу, несказанное слово на грани сна. Это приходит внезапно, без предупреждения, в тишине, в одиночестве, когда сердце чуть-чуть ослабляет хватку. и в такие моменты он больше не Магистр. не охотник за сокровищами. не воин. а просто человек, которому есть что терять. и что вспоминать.

Выпив злобу и печаль, Не оставив ничего. Я устал биться в сталь Двери сердца твоего. А тебе дороже нить Замороженной тиши. Легче в спину нож вонзить, Чем достичь твоей души.

[indent] Коннор стоял рядом, почти не двигаясь. Лишь опасно, но аккуратно водил подушечкой пальца по бритвенно-острому лезвию томагавка. Он не спроста притащил этого ублюдка сюда живым. Мог убить его там, в лесу и оставить на завтрак диким животным, которые вряд ли откажутся от человечины. Хоть и младший Кенуэй, на самом-то деле, таким образом оказывал людям медвежью услугу. Индейцы не только его племени старались не оставлять человеческие трупы в лесах. Даже тела своих врагов либо сжигали, либо закапывали или сплавляли по рекам. Но никак не оставляли зверям. От чего же? Стоит дикому зверю ощутить вкус человеческого мяса и он больше не захочет ничего другого... На людей легко охотиться на самом деле. Ошибочно думая, будто бы они находятся на вершине пищевой цепи, люди теряют бдительность. И тогда животные одерживают верх. А зверей-каннибалов в будущем очень тяжело одолеть... Потому что те, кто отведал человечьего мяса и стал убийцей - превращаются в ужасные чудовища, которых зовут Вендиго... Может это и сказки, которыми матери пугают непослушных детей, тёмными ночами, пока койоты воют на полную луну. И Коннор тоже считал это выдумками и всё же... Остерегался.

[indent] Сейчас он смотрел, как мужчина, испуганный до омерзения, отползает в сторону, оставляя за собой след из крови и гнили. Его дыхание было прерывистым. Коннор ощущал этот смрад... Гадкий запах страха. В горле будто стоял горячий камень. И это уже не тот самый гнев, что кипел внутри полчаса назад. Нет. Что-то иное. Тупое, липкое и безнадёжное разочарование.

[float=left][/float] [indent] Он смотрел на этого человека и не видел в нём ничего. Ни врага, ни жертвы. Просто мусор, который остался после шторма. Кусок гнилого дерева, выброшенного морем на берег. Хэйтем допрашивает его в своей привычной манере. Коннор же, стоящий рядом молчаливым угрюмым изваянием лишь подливал масла в огонь чужого страха. Особенно в момент, когда послышался звук скользящей по металлу кожи. Можно подумать, будто бы убийца подыгрывал отцу в этой сцене. отчасти, так оно и было. Ему не доставляло это какого-то морального удовольствия или чувства превосходства. Коннор не имел привычки истязать слабых, потешаться над ними и самоудовлетворяться за их счёт. Даже если эти слабаки - его прямые противники. Слабые враги заслуживают лишь смерти и не более того. И всё же... Он подыгрывал отцу. Без зазрения совести, вселяя в чужую душу благоговейный ужас. И, возможно, даже был бы и согласен пойти дальше и действительно попытаться запугать бедолагу, начав сдирать с него кожу на месте. Он мог это сделать. Запросто мог. И его не мучала бы совесть. Не в этот раз. Единственное, что вынудило что-то внутри надорваться и приятно дрогнуть - когда Хэйтем назвал его своим сыном в очередной раз. Будто бы он... Принял этот факт и теперь не стесняется его признавать. Тогда-то Коннор и взглянул на пленника. Самодовольно. Но не от собственного превосходства. А от того, что Хэйтем признал их родство.

[indent] И вот, после своей исповеди, он  свободен. Потому что Хэйтем так сказал. Но Коннор прекрасно знал, что этот мерзавец не уйдёт отсюда живым. Радунхагейду находил эту ироничную манипуляцию весьма... Жестокой, наверное? Подарить человеку, хоть и призрачную, но надежду на спасение, прекрасно осознавая, что будет дальше... Потому что для него это игра. Ловко разыгранный спектакль с обещаниями, которые на деле ничего не значат. И, наверное, это должно было научить его чему-то важному. Каким-то «методам», как говорит Хэйтем. Но Коннор не чувствовал себя просветлённым. Он чувствовал, как всё в нём напрягается, как будто каждое слово, прозвучавшее сейчас, было частью какого-то иного языка, языка, которому он не хочет учиться.

[indent] - А я - нет. - Коннор схватил мерзавца за короткие волосы и поднял голову. Медленно. Его собственные мокрые волосы прилипли к лицу, стекающие по ним капли хлестали щеки, как пощёчины. Он перевёл взгляд на Хэйтема. Ровный. Он смотрел в упор на Грандмастера, пока тянул работорговца вверх, а затем плавным размеренным движением провёл лезвием по чужому горлу, выдавливая последние всхлипывания и хрип. Снова сработал грязно, потому что залил кровью всё, что только можно. Благо, обошлось без пульсирующего фонтана. Но при этом он смотрел Хэйтему в глаза, пуская чужую кровь. И чувствовал... Что-то очень странное, отпуская уже мёртвое бездыханное тело, рухнувшее на пол рядом с остальными.

[float=right]
[/float] [indent] — Ты всё рассчитал, да? — в его голосе нет ярости, но есть холодная сталь. Он сделал шаг вперёд. Не угрожающе. Просто — ближе. Чтобы тот услышал.
— А ты знаешь, что самое страшное? Что с каждым таким моментом... Ты становишься ближе. Не как отец, а как заразительный пример. И я… Я не знаю, что мне с этим делать. - это искреннее признание далось ему нелегко, как и в принципе выражение подобных эмоций. Он не знал о чём с ним можно говорить. а о чём нельзя. Хотел... Старался понять его. Хоть немного.

[indent]  [indent] [ Он сжал кулаки. Не от злости. От бессилия. ]

[indent] — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не замечаю? — Коннор коротко кивнул в сторону леса, напоминая ему о недавнем моменте. Потому что он правда чувствовал такие вещи. Без дара, пронизывающего их род. Сам по себе чувствовал, как ребёнок чувствует своего родителя.
— Я чувствую, как ты оцениваешь и думаешь: убить или нет. Использовать или отпустить. И каждый раз, когда ты выбираешь не втыкать нож мне в спину  — я благодарен. Но не потому что жив. А потому что в тот момент я вижу, что в тебе всё ещё есть человек. - Коннор замолчал. Взгляд чуть опущен, словно тяжело дышать от этих слов.
— Вот только я не хочу жить с мыслью, что это временно. - Он  резко отвернулся, как-будто боялся соприкоснуться с металлом в глазах своего отца. Молча шагнул прочь в ночную сырость, туда, где темнота хотя бы честна в своей тьме.

Пенелопа Бриджертон сидела в кабинете Энтони, чувствуя, как напряжение, словно невидимые цепи, стягивает её плечи. Просторная комната, наполненная запахом дерева и кожаных переплётов, казалась ей сейчас странно враждебной. Часы на каминной полке громко отбивали время, напоминая, что с каждой секундой момент разговора становится всё ближе.

Энтони был человеком, которого невозможно недооценивать. Пенелопа всегда восхищалась его преданностью семье и чувством долга, но сейчас это обострённое чувство ответственности было её врагом. Он знает. Разумеется, он знает. Как глава семейства Бриджертонов, Энтони не мог остаться в стороне, когда правда о Леди Уислдаун всплыла на поверхность.
Энтони и Кейт вернулись из Индии. Пенелопа знала, что это путешествие, наполненное новыми впечатлениями, сделало их союз ещё крепче. Но это не отменяло того, что предстоящий разговор с Энтони пугал её.

Её взгляд скользил по кабинету. Большой письменный стол Энтони, на котором бумаги лежали в аккуратной стопке, выглядел почти символом его характера: всё под контролем, всё подчинено правилам. Пенелопа вдруг ощутила странный контраст между этой комнатой и её собственным, куда более хаотичным внутренним миром. Она не из тех, кто привыкла подчиняться. Именно поэтому она начала писать в образе Леди Уислдаун — чтобы её голос был услышан, даже если её саму никто не замечал.

Она вспомнила момент, когда Колин впервые узнал её секрет. Её муж, её партнёр, её опора… Пенелопа боялась, что его доверие будет разрушено навсегда. Колин, помимо шока, был долгое время обижен на неё, но даже несмотря на это, он встал на её сторону. Он решил защищать её, когда Крессида пыталась её шантажировать, и поддержал её, когда она решилась рассказать всем правду.
Энтони же, вероятно, не будет столь милосердным. Для него честь семьи и её репутация всегда стояли на первом месте. Она боялась разговора с виконтом, потому что он, пусть и изменился с появлением Кейт в его жизни, всё ещё оставался излишне вспыльчивым.
Тем не менее, она находила утешение в том, что её признание уже было принято обществом. Даже королева, узнав правду, выразила восхищение её острым умом и способностью находить истину там, где другие её не видели. Её колонка теперь выходила под её именем, и вместо насмешек она получила признание. Семья Бриджертонов, хотя и была шокирована, не отвернулась от неё.

Шаги за дверью привлекли её внимание. Кто-то подошёл к кабинету, и Пенелопа затаила дыхание. Это он. Настало время защитить своё право на голос, своё право быть услышанной. Она выпрямила спину, готовая встретить Энтони с достоинством. Она знала, что разговор будет трудным, но Пенелопа Бриджертон никогда не отступала перед трудностями.

Пенелопа глубоко вздохнула, пытаясь успокоить нервы. Внутри неё бушевал вихрь эмоций, но она знала, что слабость сейчас — это не вариант. Она вспомнила, как много раз наблюдала за тем, как Энтони решал семейные дела: его голос всегда звучал твёрдо, решения были чёткими, а его взгляд не оставлял места для возражений. Именно этот Энтони сейчас ожидал её за дверью. Но Пенелопа была готова. Она больше не та девушка, которая тихо сидела в уголке бального зала, боясь привлечь к себе внимание. Леди Уислдаун сделала её сильнее.

Она снова вспомнила Колина. Его поддержка была для неё бесценна, особенно в те моменты, когда она сомневалась в правильности своего пути. — — Ты не одна, никто не смеет шантажировать мою жену!, — сказал он ей тогда, когда Крессида пыталась вынудить её заплатить за своё молчание. Эти слова до сих пор отзывались в её душе теплом. Пенелопа знала, что её муж будет рядом, что бы ни случилось. И даже если разговор с Энтони обернётся бурей, она сможет пережить это, потому что за её спиной стоял Кол, пусть в этот момент метафорически.

Она посмотрела на дверь. С другой стороны, без сомнения, Энтони готовился к тому, чтобы задать ей множество вопросов. Возможно, его гнев был оправдан, но Пенелопа решила, что не позволит ему подавить её своим авторитетом. Она не чувствовала вины за то, что делала, — только гордость за то, что её слова нашли отклик в сердцах людей и она смогла помочь многим невинным за которых никто бы не вступился.

Когда дверь начала медленно открываться, Пенелопа выпрямилась ещё больше. Она понимала, что этот разговор изменит многое, но её голос, её правда уже принадлежали миру. И никакой гнев Энтони не сможет это изменить.

Пенелопа Бриджертон сидела в кабинете Энтони, чувствуя, как напряжение, словно невидимые цепи, стягивает её плечи. Просторная комната, наполненная запахом дерева и кожаных переплётов, казалась ей сейчас странно враждебной. Часы на каминной полке громко отбивали время, напоминая, что с каждой секундой момент разговора становится всё ближе.

Энтони был человеком, которого невозможно недооценивать. Пенелопа всегда восхищалась его преданностью семье и чувством долга, но сейчас это обострённое чувство ответственности было её врагом. Он знает. Разумеется, он знает. Как глава семейства Бриджертонов, Энтони не мог остаться в стороне, когда правда о Леди Уислдаун всплыла на поверхность.
Энтони и Кейт вернулись из Индии. Пенелопа знала, что это путешествие, наполненное новыми впечатлениями, сделало их союз ещё крепче. Но это не отменяло того, что предстоящий разговор с Энтони пугал её.

Её взгляд скользил по кабинету. Большой письменный стол Энтони, на котором бумаги лежали в аккуратной стопке, выглядел почти символом его характера: всё под контролем, всё подчинено правилам. Пенелопа вдруг ощутила странный контраст между этой комнатой и её собственным, куда более хаотичным внутренним миром. Она не из тех, кто привыкла подчиняться. Именно поэтому она начала писать в образе Леди Уислдаун — чтобы её голос был услышан, даже если её саму никто не замечал.

Она вспомнила момент, когда Колин впервые узнал её секрет. Её муж, её партнёр, её опора… Пенелопа боялась, что его доверие будет разрушено навсегда. Колин, помимо шока, был долгое время обижен на неё, но даже несмотря на это, он встал на её сторону. Он решил защищать её, когда Крессида пыталась её шантажировать, и поддержал её, когда она решилась рассказать всем правду.
Энтони же, вероятно, не будет столь милосердным. Для него честь семьи и её репутация всегда стояли на первом месте. Она боялась разговора с виконтом, потому что он, пусть и изменился с появлением Кейт в его жизни, всё ещё оставался излишне вспыльчивым.
Тем не менее, она находила утешение в том, что её признание уже было принято обществом. Даже королева, узнав правду, выразила восхищение её острым умом и способностью находить истину там, где другие её не видели. Её колонка теперь выходила под её именем, и вместо насмешек она получила признание. Семья Бриджертонов, хотя и была шокирована, не отвернулась от неё.

Шаги за дверью привлекли её внимание. Кто-то подошёл к кабинету, и Пенелопа затаила дыхание. Это он. Настало время защитить своё право на голос, своё право быть услышанной. Она выпрямила спину, готовая встретить Энтони с достоинством. Она знала, что разговор будет трудным, но Пенелопа Бриджертон никогда не отступала перед трудностями.

Пенелопа глубоко вздохнула, пытаясь успокоить нервы. Внутри неё бушевал вихрь эмоций, но она знала, что слабость сейчас — это не вариант. Она вспомнила, как много раз наблюдала за тем, как Энтони решал семейные дела: его голос всегда звучал твёрдо, решения были чёткими, а его взгляд не оставлял места для возражений. Именно этот Энтони сейчас ожидал её за дверью. Но Пенелопа была готова. Она больше не та девушка, которая тихо сидела в уголке бального зала, боясь привлечь к себе внимание. Леди Уислдаун сделала её сильнее.

Она снова вспомнила Колина. Его поддержка была для неё бесценна, особенно в те моменты, когда она сомневалась в правильности своего пути. — — Ты не одна, никто не смеет шантажировать мою жену!, — сказал он ей тогда, когда Крессида пыталась вынудить её заплатить за своё молчание. Эти слова до сих пор отзывались в её душе теплом. Пенелопа знала, что её муж будет рядом, что бы ни случилось. И даже если разговор с Энтони обернётся бурей, она сможет пережить это, потому что за её спиной стоял Кол, пусть в этот момент метафорически.

Она посмотрела на дверь. С другой стороны, без сомнения, Энтони готовился к тому, чтобы задать ей множество вопросов. Возможно, его гнев был оправдан, но Пенелопа решила, что не позволит ему подавить её своим авторитетом. Она не чувствовала вины за то, что делала, — только гордость за то, что её слова нашли отклик в сердцах людей и она смогла помочь многим невинным за которых никто бы не вступился.

Когда дверь начала медленно открываться, Пенелопа выпрямилась ещё больше. Она понимала, что этот разговор изменит многое, но её голос, её правда уже принадлежали миру. И никакой гнев Энтони не сможет это изменить.

Пенелопа Бриджертон сидела в кабинете Энтони, чувствуя, как напряжение, словно невидимые цепи, стягивает её плечи. Просторная комната, наполненная запахом дерева и кожаных переплётов, казалась ей сейчас странно враждебной. Часы на каминной полке громко отбивали время, напоминая, что с каждой секундой момент разговора становится всё ближе.

Энтони был человеком, которого невозможно недооценивать. Пенелопа всегда восхищалась его преданностью семье и чувством долга, но сейчас это обострённое чувство ответственности было её врагом. Он знает. Разумеется, он знает. Как глава семейства Бриджертонов, Энтони не мог остаться в стороне, когда правда о Леди Уислдаун всплыла на поверхность.
Энтони и Кейт вернулись из Индии. Пенелопа знала, что это путешествие, наполненное новыми впечатлениями, сделало их союз ещё крепче. Но это не отменяло того, что предстоящий разговор с Энтони пугал её.

Её взгляд скользил по кабинету. Большой письменный стол Энтони, на котором бумаги лежали в аккуратной стопке, выглядел почти символом его характера: всё под контролем, всё подчинено правилам. Пенелопа вдруг ощутила странный контраст между этой комнатой и её собственным, куда более хаотичным внутренним миром. Она не из тех, кто привыкла подчиняться. Именно поэтому она начала писать в образе Леди Уислдаун — чтобы её голос был услышан, даже если её саму никто не замечал.

Она вспомнила момент, когда Колин впервые узнал её секрет. Её муж, её партнёр, её опора… Пенелопа боялась, что его доверие будет разрушено навсегда. Колин, помимо шока, был долгое время обижен на неё, но даже несмотря на это, он встал на её сторону. Он решил защищать её, когда Крессида пыталась её шантажировать, и поддержал её, когда она решилась рассказать всем правду.
Энтони же, вероятно, не будет столь милосердным. Для него честь семьи и её репутация всегда стояли на первом месте. Она боялась разговора с виконтом, потому что он, пусть и изменился с появлением Кейт в его жизни, всё ещё оставался излишне вспыльчивым.
Тем не менее, она находила утешение в том, что её признание уже было принято обществом. Даже королева, узнав правду, выразила восхищение её острым умом и способностью находить истину там, где другие её не видели. Её колонка теперь выходила под её именем, и вместо насмешек она получила признание. Семья Бриджертонов, хотя и была шокирована, не отвернулась от неё.

Шаги за дверью привлекли её внимание. Кто-то подошёл к кабинету, и Пенелопа затаила дыхание. Это он. Настало время защитить своё право на голос, своё право быть услышанной. Она выпрямила спину, готовая встретить Энтони с достоинством. Она знала, что разговор будет трудным, но Пенелопа Бриджертон никогда не отступала перед трудностями.

Пенелопа глубоко вздохнула, пытаясь успокоить нервы. Внутри неё бушевал вихрь эмоций, но она знала, что слабость сейчас — это не вариант. Она вспомнила, как много раз наблюдала за тем, как Энтони решал семейные дела: его голос всегда звучал твёрдо, решения были чёткими, а его взгляд не оставлял места для возражений. Именно этот Энтони сейчас ожидал её за дверью. Но Пенелопа была готова. Она больше не та девушка, которая тихо сидела в уголке бального зала, боясь привлечь к себе внимание. Леди Уислдаун сделала её сильнее.

Она снова вспомнила Колина. Его поддержка была для неё бесценна, особенно в те моменты, когда она сомневалась в правильности своего пути. — — Ты не одна, никто не смеет шантажировать мою жену!, — сказал он ей тогда, когда Крессида пыталась вынудить её заплатить за своё молчание. Эти слова до сих пор отзывались в её душе теплом. Пенелопа знала, что её муж будет рядом, что бы ни случилось. И даже если разговор с Энтони обернётся бурей, она сможет пережить это, потому что за её спиной стоял Кол, пусть в этот момент метафорически.

Она посмотрела на дверь. С другой стороны, без сомнения, Энтони готовился к тому, чтобы задать ей множество вопросов. Возможно, его гнев был оправдан, но Пенелопа решила, что не позволит ему подавить её своим авторитетом. Она не чувствовала вины за то, что делала, — только гордость за то, что её слова нашли отклик в сердцах людей и она смогла помочь многим невинным за которых никто бы не вступился.

Когда дверь начала медленно открываться, Пенелопа выпрямилась ещё больше. Она понимала, что этот разговор изменит многое, но её голос, её правда уже принадлежали миру. И никакой гнев Энтони не сможет это изменить.

Пенелопа Бриджертон сидела в кабинете Энтони, чувствуя, как напряжение, словно невидимые цепи, стягивает её плечи. Просторная комната, наполненная запахом дерева и кожаных переплётов, казалась ей сейчас странно враждебной. Часы на каминной полке громко отбивали время, напоминая, что с каждой секундой момент разговора становится всё ближе.

Энтони был человеком, которого невозможно недооценивать. Пенелопа всегда восхищалась его преданностью семье и чувством долга, но сейчас это обострённое чувство ответственности было её врагом. Он знает. Разумеется, он знает. Как глава семейства Бриджертонов, Энтони не мог остаться в стороне, когда правда о Леди Уислдаун всплыла на поверхность.
Энтони и Кейт вернулись из Индии. Пенелопа знала, что это путешествие, наполненное новыми впечатлениями, сделало их союз ещё крепче. Но это не отменяло того, что предстоящий разговор с Энтони пугал её.

Её взгляд скользил по кабинету. Большой письменный стол Энтони, на котором бумаги лежали в аккуратной стопке, выглядел почти символом его характера: всё под контролем, всё подчинено правилам. Пенелопа вдруг ощутила странный контраст между этой комнатой и её собственным, куда более хаотичным внутренним миром. Она не из тех, кто привыкла подчиняться. Именно поэтому она начала писать в образе Леди Уислдаун — чтобы её голос был услышан, даже если её саму никто не замечал.

Она вспомнила момент, когда Колин впервые узнал её секрет. Её муж, её партнёр, её опора… Пенелопа боялась, что его доверие будет разрушено навсегда. Колин, помимо шока, был долгое время обижен на неё, но даже несмотря на это, он встал на её сторону. Он решил защищать её, когда Крессида пыталась её шантажировать, и поддержал её, когда она решилась рассказать всем правду.
Энтони же, вероятно, не будет столь милосердным. Для него честь семьи и её репутация всегда стояли на первом месте. Она боялась разговора с виконтом, потому что он, пусть и изменился с появлением Кейт в его жизни, всё ещё оставался излишне вспыльчивым.
Тем не менее, она находила утешение в том, что её признание уже было принято обществом. Даже королева, узнав правду, выразила восхищение её острым умом и способностью находить истину там, где другие её не видели. Её колонка теперь выходила под её именем, и вместо насмешек она получила признание. Семья Бриджертонов, хотя и была шокирована, не отвернулась от неё.

Шаги за дверью привлекли её внимание. Кто-то подошёл к кабинету, и Пенелопа затаила дыхание. Это он. Настало время защитить своё право на голос, своё право быть услышанной. Она выпрямила спину, готовая встретить Энтони с достоинством. Она знала, что разговор будет трудным, но Пенелопа Бриджертон никогда не отступала перед трудностями.

Пенелопа глубоко вздохнула, пытаясь успокоить нервы. Внутри неё бушевал вихрь эмоций, но она знала, что слабость сейчас — это не вариант. Она вспомнила, как много раз наблюдала за тем, как Энтони решал семейные дела: его голос всегда звучал твёрдо, решения были чёткими, а его взгляд не оставлял места для возражений. Именно этот Энтони сейчас ожидал её за дверью. Но Пенелопа была готова. Она больше не та девушка, которая тихо сидела в уголке бального зала, боясь привлечь к себе внимание. Леди Уислдаун сделала её сильнее.

Она снова вспомнила Колина. Его поддержка была для неё бесценна, особенно в те моменты, когда она сомневалась в правильности своего пути. — — Ты не одна, никто не смеет шантажировать мою жену!, — сказал он ей тогда, когда Крессида пыталась вынудить её заплатить за своё молчание. Эти слова до сих пор отзывались в её душе теплом. Пенелопа знала, что её муж будет рядом, что бы ни случилось. И даже если разговор с Энтони обернётся бурей, она сможет пережить это, потому что за её спиной стоял Кол, пусть в этот момент метафорически.

Она посмотрела на дверь. С другой стороны, без сомнения, Энтони готовился к тому, чтобы задать ей множество вопросов. Возможно, его гнев был оправдан, но Пенелопа решила, что не позволит ему подавить её своим авторитетом. Она не чувствовала вины за то, что делала, — только гордость за то, что её слова нашли отклик в сердцах людей и она смогла помочь многим невинным за которых никто бы не вступился.

Когда дверь начала медленно открываться, Пенелопа выпрямилась ещё больше. Она понимала, что этот разговор изменит многое, но её голос, её правда уже принадлежали миру. И никакой гнев Энтони не сможет это изменить.