Я работаю один - важное кредо, вынужденная мера, исторически сложившаяся правда.
Когда тебя внезапно кунает со всей дури в омут сверхъестественного, не так-то легко оправиться. Ещё тяжелее - всплыть, сориентироваться и понять, что же теперь делать, когда вся твоя жизнь перевернулась не просто с ног на голову, но ещё и куда-то в бок.

До той памятной ночи Джон и представить себе не мог, что в мире есть что-то... эдакое (хоть, на самом деле он вляпался во всё это потустороннее дерьмо гораздо раньше, просто тогда оно добропорядочно подтирало за собой все следы). После? Он не мог думать ни о чём другом. Боль, жажда мести, всепоглощающий страх за детей, страх повторения подобного преследовал его всюду, даже во снах, разъедал сознание и гнал, гнал вперёд, за знаниями, за способами, за навыками такими, какие никогда не должны были бы быть нужны обычному человеку. Вот только Джон Винчестер в тот день и час навсегда перестал быть обычным, хоть до становления охотником на нечисть, которого знали, которого боялись, ещё был долгий путь.

Я работаю один, потому что доверять больше некому, потому что в свою околосверхъестественную кодлу никто из причастных просто так пускать не собирался. Потому что даже из Миссури Моусли информацию приходилось вымаливать и выпытывать буквально по капле. Каждый норовил задрать нос в приступе высокомерия или в никому нахрен не нужной попытке "защитить" - кого и от чего ещё было защищать, когда страшное уже случилось, и нет никаких гарантий, что оно не повторится? Однажды какая-то тварь зашла в спальню Сэмми, и погибла его мать; когда это вернётся снова? Именно когда, а не вернётся ли - в том, что это не единичный случай, Джон почему-то не сомневался. Или сомнению просто не давал пути страх, страх снова оказаться перед лицом этой напасти беззащитным, бесполезным.

Я работаю один, потому что у него двое детей и кому ещё ты такое доверишь? Единственное, что осталось, самое дорогое. Иногда он мысленно добавлял "от той жизни", и это открывало совершенно отдельную, невыносимо глубокую банку червей. Они больше не были простыми американскими гражданами, они были изгоями, беженцами из слепоты "нормальной" жизни на эту покрытую мраком и чужой - в лучшие дни - кровью дорогу охоты, погони и выживания. Боль и гнев - на себя, на проклятого монстра, на чёртову судьбу - застилали ему глаза и ломали адекватность суждений. Он должен был быть рядом, должен был заботиться, должен был защищать своих детей, но вместо этого топил свои раздирающие душу сожаления и злость во всех этих исследованиях, этих вылазках, этих крестовых походах против тварей, что он истреблял без страха и упрёка ни разу не дрогнувшей рукой.

Я работаю один, потому что ровно единожды он пренебрёг этим принципом, и тут же у него на глазах погиб другой охотник. Билл Харвелл. Джону пришлось добить того, чтобы он не мучился, хотя coup de grâce для многих до сих пор являлся сомнительной тактикой, и вызывал косые взгляды. Эту подробность Винчестер-старший предпочитал держать при себе.

Он работал один, но годы шли, и Дин подрос, заматерел, выучился. И хоть память о той кошмарной совместной охоте с другим человеком не померкла в глазах Джона, его сыну предстояло стоять с нечистью лицом к лицу, идти по следу, атаковать, защищаться. Он бы и дальше был бы рад работать один, но семейная охота это совсем другое дело. А ещё бывают исключения, как сегодня. Когда ты не подготовился, когда на пути возникло что-то новое, неизведанное и тебя к твоему вящему ужасу застали врасплох. Как сейчас.

Этот удар по затылку мог бы стать для Джона последним, если бы он, как и прежде, упрямо следовал собственным заветам. Если бы он всё ещё работал один. Это зловоние; эти скользкие, словно бы покрытые слизью прикосновения; этот удушающий туман, забивавшийся в уши, глаза и нос и отдававший в лёгких тухлятиной, присущей морским кварталам - гниющими водорослями вперемешку с рыбьими потрохами; эти давящие, давящие стены.

Молочная слепота улицы сменилась более привычной темнотой холодных коридоров - Джон лишь частично понимал, что с ним происходит, плавая в пограничном состоянии между отключкой и сознанием, словно в киселе, - в глуши которых, казалось, тонул любой звук. Затем, через час, два, десять или всего лишь мгновение коридоры и мерное убаюкивающее покачивание в свою очередь сменились покоем: гулким помещением со сводчатыми потолками и холодной твердью камня, впивавшейся ему в лопатки и поясницу. Его руки растянули в стороны и связали грубыми влажными верёвками, с его ног сняли обувь и повесили дополнительный груз, на лбу и щеках липкой холодной гадостью разрисовали какие-то символы, а затем завязали глаза. Последнее быть может, и к лучшему - стоило Джону пытаться прийти в себя и разлепить веки, на него накатывал неописуемый ужас, голос замирал в глотке, и к горлу подступала неуместная тошнота.

Банально и глупо, мерзко, в конце концов и крайне опрометчиво было бы вот так сдохнуть в безымянном облезлом городке, будучи принесённым в жертву чёрт знает чему, вызванному в этот мир: пусть Винчестер-старший и понятия не имел, во что именно они вляпались, но уж вызывающий ритуал он не спутал бы ни с чем другим даже в альтернативном состоянии сознания, оглушённый то ли ударом, то ли уже чем похуже. Но то, что он попал и попал весьма конкретно, стало понятно, кода окружающая его немаленькая толпа начала петь. Впрочем, пением, даже ритуальным эту жуткие звуки назвать можно было с огромной натяжкой, что только лишь подливало масла в огонь - что это за место и кто все эти люди, да и люди ли они?

Камень под ним начал вибрировать на том, что условно можно было бы назвать третьим куплетом, на начале четвёртого он пошёл волнами, подняв колом на теле Джона все волоски и буквально сковав пронизывающим сам воздух ужасом. Что-то холодное и скользкое коснулось его левой лодыжки, что-то другое обвило правую, как будто бы выбравшись из утратившего прежнюю твёрдость камня...
А потом прогремел выстрел.

Словно гром, раскалывающий небо напополам, он разломил сгустившуюся над алтарём атмосферу. Джон ничего не видел, но очень хорошо чувствовал собственной кожей каждое изменение - как захлебнулись своим пением культисты; как дёрнулось что-то на его лодыжке, на мгновение резко потянув вниз, а затем резко выпустив его ногу, резанув напоследок горячей в контраст остальному воздуху болью; как ослабли верёвки на его запястьях; как теперь и его потянуло вниз, буквально затягивая в камень.

"Дин", и это имя тоже застряло, увязло то ли на языке, то ли в сознании - он пытался говорить, пытался ворочать этой бесполезной хренью у себя во рту, но не смог, кажется, издать ни единого звука, только барахтаться, умом условно понимая, что больше никому тот выстрел не мог принадлежать, то телом не будучи в состоянии ничего поделать. Ни помочь, ни предупредить, ни озвучить происходящее. Если бы он ещё это самое происходящее понимал.

Нарушенный порядок ритуала расплавил всё окружающее алтарь отдачей, втянув в образовавшуюся воронку жертву, а более расторопных, не схвативших пока пулю культистов заставив спасаться бегством. С мгновение Джону казалось, что он падает спиной вперёд, ощущение походило на то, с которым обычно просыпаешься после "падения с велосипеда", стоит только сомкнуть глаза, а потом в его нос ударил знакомый запах подгнивающих осенних листьев в морозной прохладе утра, а под пальцами он почувствовал мокрую от росы шершавую поверхность асфальта.

Ощутив, что его руки свободны, он сел и сорвал наконец с глаз повязку. Вокруг не было ни тумана, ни чёрных вонючих полулюдей, ни щупалец, ни этого первородного ужаса, что перманентно висел в том подвале - некоторые вещи в полной мере осознаёшь только после того, как они исчезнут. Зато было вокруг раннее-раннее утро - солнце только собиралось вставать из-за линии горизонта, но уже успело слегка осветить небосвод - и, кажется, какой-то парк. Слева от Джона, примерно в метре, сжимая в руке обрез, лежал Дин.