Она чувствует его взгляд, как он смотрит на нее. Просто смотрит. И это не взгляд аналитика, разбирающего механизм на винтики. Это взгляд человека, который нашел в темной комнате единственный источник света и не может оторваться. Восторг. Чистый, немой восторг, который даже он не пытается спрятать. И после всех этих месяцев, проведенных в компании собственных страхов и холода от осознания кем она стала, его взгляд — как глоток крепкого спиртного на морозе. Обжигает и согревает ее изнутри.

Она почему-то уверена, что симпатична ему. Это так просто. Так банально. Так… по-человечески. И это невероятно удовлетворяет какую-то древнюю, запылившуюся часть всего ее существа. Ту часть, что помнит, каково это — быть просто девушкой на вечеринке, а не ходячим памятником собственной смерти.

Майе не жарко. Ей, теперь, никогда не бывает жарко. Но она чувствует жар, который исходит от него. Она видит как капельки пота выступают на его висках, как напряжены мышцы шеи. Он физически страдает от напряжения. И причина этому — она. Эта мысль приятно щекочет что-то в глубине, под слоем вечного льда. Майя — причина. Она имеет эффект. Она все-таки, что-то значит. Пусть даже всего лишь как объект желания. После всего того времени, когда она чувствовала себя призраком, невидимкой, монстром в подвале — это поистине головокружительно.

Он снова сокращает расстояние. Воздух между ними становится гуще, тяжелее. Его дыхание — не ровный поток, а серия коротких, чуть сбивчивых выдохов. Она чувствует запах. Не просто одеколон. Запах его кожи. Теплый, соленый, живой. И под ним — дрожащая нота страха. Но не того животного, инстинктивного страха жертвы. А страха провала. Страха спугнуть. Он боится не ее. Он боится, что она сбежит, отступит, встанет и выскочит из этой комнаты. Что этот хрупкий миг лопнет, как мыльный пузырь.

Его пальцы касаются плеча девушки, но Майя делает вид, что ничего такого не произошло. Коснулись и замерли, будто обожглись. Они горячие. Неприлично, по-человечески горячие. И эта жара проникает сквозь тонкую ткань платья, достигая вечно холодной кожи. Мурашки пробегают по спине. Это не реакция вампира на пищу. Это реакция женщины на прикосновение мужчины, который явно хочет большего. Это примитивно. Это предсказуемо. И чертовски приятно.

Он что-то шепчет о фанатах. О ревности. Слова немного глупые, пафосные, как из молодежной мелодрамы. Но голос! Голос выдает его с головой. Он хриплый, сдавленный, в нем звучит настоящая, неигровая дрожь. Он и правда так переживает? Или так мастерски вжился в роль? Неважно. Эффект один — ей это льстит. Дико, безумно льстит. Кто-то может испытывать из-за нее такую бурю эмоций? После того, как она думала, что навсегда обречена на эмоциональную стерильность?

А потом вопрос. Тот самый. /Что же произошло?/ Он звучит не как допрос, а как выдох. Как просьба поделиться болью. В его глазах она видит не любопытство охотника за сенсациями, а озабоченность. Мужскую, немного неуклюжую озабоченность. Он, наверно видит, что ей плохо? И хочет понять, чтобы… что? Помочь? Утешить? Или просто быть ближе к источнику этой тайны?

И Майя срывается. Словно плотина, которую месяцами возводила изо льда и разумных доводов, трескается под напором его простого, теплого внимания. Она говорит. Не все. Но самое главное. О стекле. Об одиночестве. О страхе прикоснуться. 

— На одной из вечеринок, что я довольно часто посещала, в свое время… На меня напал мой фанат, — замолкает, чтобы собраться с мыслями и продолжить. — Не буду вдаваться в подробности, но я могла умереть. Только, видимо, мне повезло. Хотя, разве такое можно назвать везением? Но мне удалось получить шанс на жизнь…

Его лицо — маска сосредоточенного внимания. А потом в его глазах вспыхивает не ужас, а… азарт? Нет, скорее, острое, живое понимание. Как будто она наконец-то заговорила на том тайном языке, который он один знает.

И он отвечает ей тем же. Шепотом. Так близко, что его горячее дыхание обжигает ухо. Он говорит о марах. О своей необычной семье. Сначала Майя думает — бред. Попытка потягаться с ней в необычности, впечатлить, произвести эффект. Но он не выглядит фантазером. Он выглядит… Как человек, который выкладывает на стол свои последние, самые ценные карты, рискуя всем, но надеясь на выигрыш. Это не расчет. Это жест отчаяния и надежды одновременно. Это трогает. По-настоящему.

Его губы касаются щеки. Поцелуй стремительный, горячий, влажный. Ч е л о в е ч е с к и й. В нем нет вампирской прохлады. Есть дрожь, неловкость, страсть. И его слова: — Если ты голодна — приятного аппетита, милая… Это звучит так абсурдно, так нелепо по отношению к той чудовищной реальности, что он сам только что признал… что у нее вырывается короткий, хриплый смешок. Не усмешка. А настоящий смешок, рожденный нелепостью ситуации. Красивый парень предлагает вампиру свою шею, как бокал дорогого вина. Это либо высшая степень безумия, либо… либо что-то очень простое.

Он улыбается. Широко. Напряженно. Щеки болят от этой натянутой улыбки. Он не сумасшедший гений. Он — человек, зашедший слишком далеко и пытающийся сохранить лицо. В этом есть что-то детское и отчаянное. И она перестает искать второе дно. Перестает анализировать мотивы, возможные ловушки, скрытые угрозы. Перед ней просто красивый, взволнованный мужчина, который хочет ее так сильно, что готов на любую глупость. Л ю б у ю. Его кровь пахнет теперь не только жизнью, но и адреналином, и желанием, и страхом. Это самый сложный и пьянящий аромат, который она когда-либо чувствовала.

Майя поднимает руку. Движение медленное, будто под водой. Ее пальцы, бледные и холодные, как мрамор, касаются его щеки. Контраст шокирует. Он — пылающий уголек, а она — льдина. Его глаза, такие темные и горящие. В них она видит не торжество охотника, поймавшего добычу, а чистейший, немой восторг ребенка, получившего самую желанную игрушку на свете. Он добился. Он коснулся. И это для него — потолок счастья в данный момент.

— Ты такой теплый, — говорит она, и голос звучит чужим… тихим, почти ласковым. — Совсем не такой, как я.

Нет никаких условий. Она не требует доказательств. Не проверяет его на прочность. А просто констатирует факт. Что они — антиподы. Он — олицетворение жизни, кипения, страсти. Она — тишина, холод, вечность. И эта разница внезапно кажется магнитом. Основой притяжения, простого и понятного, как закон физики.

— Ты действительно не боишься? — спрашивает она, позволяя ему заглянуть в ее глаза без прикрытия. Пусть видит то, что там есть. Пусть смотрит на ту, кем она стала, без розовых фильтров его обожания.